Простить предателя.

***

Деревянная дверь чуть не была сорвана с петель. В комнату ворвался разъярённый лицеист, готовый крушить абсолютно всё на своём пути, под руку попалась только подушка, парень упал на кровать и начал кричать в неё, бить и всячески издеваться над мешком перьев, представляя на её месте лицо Корфа. Неудачная дуэль, вот-вот его вновь отчитает Пилецкий, но самое ужасное... Его лучший друг, самый близкий и важный предал его, став секундантом врага... И это ранило до глубины души, пробивало насквозь сердце, подобно шпаге... Разум бесился, горел от ярости. Попадись бы Пущин на глаза, ему было бы несдобровать... В дверь деликатно постучались. —Саша, это я, открой - раздался по ту сторону голос Вани — Я знаю что ты там, пожалуйста, открой. Но дверь отворилась сама. Пушкин вспомнил, что в порыве гнева забыл закрыть её на замок, вот же придурок. Теперь Ваня от него не отстанет. Пущин присел на коленях перед кроватью Саши, пока тот гордо отвернулся лицом к стене. — Пр-прости меня-я... Если м-можешь. — Обычно ровный и спокойный голос начал заикаться... — Как после такого ты вообще посмел явиться ко мне... — пробубнил в стену молодой поэт —Я знаю, что тебе сейчас больно и обидно... —Больно? Обидно?! Да я в ярости! Я в гневе и бешенстве! Я не понимаю, как ты мог так поступить со своим лучшим другом! — отчаяннно сорвался Пушкин Александр резко сел на кровать и свесил ноги, пока Ваня, поникший, всё также сидевший на коленях, смотрел с мольбой, когда у самого глаза уже были на мокром месте, рыжие волосы взъерошены и запутаны, а на кителе были, неподобающие лицеисту, помятости. —Ты... Мне пр-пришлось... Т-ты мне совсем ничего не р-рассказал... И я-я... —Иуда! ‐ отчаянно вспылил Александр. Пущин прикрыл глаза, в ожидании пощёчины, оплеухи, на щеке заблестела первая слеза. Но удара не последовало. Открыв глаза, Пущин увидел как Саша приблизился и уставился на Ваню пустым взглядом, прямо в душу, пытаясь найти в ней что-то —Зачем...? — спросил Александр незнакомым ледяным голосом —Я... Я-я боялся т-тебя потерять... — Подбирать нужные слова становилось всё сложней, мысли путались, голова пульсировала болью. —Разве я так важен для тебя? — —Был, есть и... всегда будешь. — Покрасневшие от слёз глаза смотрели в другие, налитые яростью и злостью. Слишком близко. Пушкин дышал рвано и Пущин ощущал это дыхание на своих потрескавшихся и обкусанных губах, а уста Саши были опухшими, мягкими и наверняка сладкими как мёд... Ещё пару секунд назад они были неподвижны. Но чиркнула спичка о коробок, взметнулась искра страсти, отразилась в зрачках и... Без того мизерное расстояние было сокращено. Иван накрыл губы Александра своими. Саша оторопел от такой смелости и наглости, но прерывать поцелуй не спешил. "—Что это значит? Он испытывает ко мне любовный интерес? Развлекается? Захотел ещё поиздеваться?" В голове поэта крутились вопросы, но отвечать на них так не хотелось. Вытеснив тяжёлый груз мыслей, в голове осталась лишь вязкая эйфория, в которой так и хотелось утонуть. Пушкин робко приоткрыл рот и Пущин не собирался терять такую возможность, проник своим языком внутрь, увлекая в ещё более глубокий и влажный поцелуй. И оба лицеиста вкладывали в поцелуй всё что не было высказанно: отчаяние, боль, обида и чувство вины. Одна рука сжимала копну кудрявых и мягких волос, прижимая Пушкина к себе ещё ближе, не собираясь его отпускать. Пламя страсти всё разгоралось, но парни старались держать себя в руках, боясь развеять дымку грёз, случайно разрушить всё. Но и воздух в лёгких ведь не вечный. Поцелуй оборвался так же резко как и начался. Пушкин был красным от злости, но теперь красным от пыла страсти, а в глазах поэта теперь читалось... прощение?! Образовалась неловкая пауза, пока молодые люди пытались отдышаться, осознать, что это была реальность, а не сон или видение. —Эм... Думаю, что мне пора идти, скоро... занятие уже... Иван встал с колен, развернулся на пятках и направился к двери. Сперва у Саши и в мыслях не было останавливать друга, но в миг он подскочил с кровати и бросился к уходившему товарищу, уже потянувшегося к дверной ручке. Схватив за грубую ткань кителя, развернул на себя, притянул за воротник и впился взглядом, хотел зацепиться за лишнюю секунду, каждое мгновение с "Другом". —Постой... Что это было? Зачем ты это сделал? Ещё поиздеваться захотел...? - затараторил обескураженный Пушкин —Не знаю... Я... Б-без понятия... Точнее знаю, но... Я не знаю как сказать... Ты мне дорог, Саша, ты мне близок, ты мне... небезразличен. И может быть я люблю тебя... Но я знаю, что так нельзя, так неправильно... - с каждым словом на глазах Вани наворачивались новые слёзы, слишком долго он держал все чувства в себе, прятал под замками и не признавал их существование, теперь остановить поток речей было невозможно. —Саш, посмотри на меня, прошу. — Но не хотелось, не хотелось увидеть в них насмешку, ненависть или ложь... Такой пытки не вынесет трепетное сердце поэта. Так и не дождавшись взгляда, Пущин берет подбородок Пушкина в свои аккуратные, длинные пальцы, поворачивает на себя, так, чтобы не смог отвернуться, и затягивает в поцелуй. Опять. Глаза распахиваются от шока, а губы не собираются слушаться. Сердце вот-вот выпрыгнет, а душа могла покинуть тело в любое мгновение. "—Ванечка целует меня во второй раз! Всё взаимно?! Мы пара?! Что будет дальше с нами?! " Пущин тем временем, обнял, прижал своего возлюбленного ближе, своё самое дорогое сокровище. Страстный поцелуй ещё больше углубился, щеки горели, хотя, чего скрывать, пылало полностью всё тело, прикоснись к этим двум, и почудится, будто они сейчас в адской топке, а каждое прикосновение плавило под собой металл, но так и было наяву, оба горячи и неугомонны, как кипяток в дьявольском котле, нарушающие все правила, игнорирющие все уставы и законы. Разгребая голову от тяжелых мыслей о своих чувствах, Пушкин и сам не заметил как далековато всё зашло: Пущин уже во всю изучал, бродил языком по нёбу, зубам и языку, сплетал их воедино и заигрывал. Но вдруг Ваня резко разорвал поцелуй. —Теперь что ты скажешь? Только не вздумай вновь уводить взгляд и увиливать от ответа. — мягко проговорил Пущин Позорно было даже помышлять о таком! Что уж говорить о признании в любви своему товарищу. В горле застрял ком, в глазах застыло отчаяние, в голове всё перемешалось, Саша не мог и мысли связать, не говоря уж о том, чтобы признаться в запретной любви. Нет! Страху не совладать с разумом поэта! И ни один запрет и закон не разрушит сèрдца, обливающегося кровью едва услышав фамилию "Пущин", покорно подчинявшегося перед его волей, готового пойти в любой миг за голосом Вани даже в глубины Ада. И тогда Александр сказал... —Я... Тебя люблю, Вань...