Резка чего?

Шэдоу как палитра из разных темных оттенков. Он точно был бы густой качественной краской, но с которой трудно обращаться из-за фактуры. Это не похоже на акрил или гуашь. Это нечто иное – что-то пахнущее перегнившей грязью, застревающей под ногтями. И было искренне удивительно то, что он сам к себе находил какой-то подход, чтобы не вредить окружающим своим смертоносным языком и давящим взглядом. На эти две красные точки было неимоверно тяжело смотреть. Они в темноте как два прицела, на свету как скрытое бешенство. Вот-вот, ещё немного, и клыки вцепятся в шкуру. Разорвут на части. Съедят органы и мышцы. Но Соник, смотря через плечи монстров на его острые иголки и отталкивающий нрав, широко улыбается. Его щеки поднимаются, а глаза щурятся, будто он смотрит на солнечный круг. Соник тянет руку и зовёт белой перчаткой, горящими изумрудами. Шэдоу глядит на него и не видит ничего кроме темноты, окружившей драгоценные глаза. А затем отворачивается, боясь прикоснуться к нечто прекрасному и столь невообразимому. Звёзды тянутся к нему сами. Но почему-то Шэдоу боится своего восхищения больше, чем окутывающей проволоки. — Не будь так критичен, — поющий высокий голос белоснежных ушей сладок как вечернее вино на ужин. — Я не критичен к нему. — морозно отвечает, избегая правды. — Верно. Ты критичен к себе. Потом – тишина. Привычная пустота и холод, в вакууме сердца и несуществующего мира. Но из этого пространства выбивает бушующая сила ветряного потока, объятиями окружая корпус. Шэдоу вдыхает жадно воздух, ловит запах остроконечными фалангами и впивается в него силой. — Ого! — тон весёлый и приятный. Громкий, шумный, звонкий. Стоит раскрыть глаза, как живое воплощение страха смотрит снизу вверх, озаряя искренней улыбкой и нападая теплом своего тела. — Обычно ты отталкиваешь. Что-то изменилось? Расскажи о плавном мареве и отдаленным наблюдением за небом. Какой бывает высота от земли до туда, и оттуда до крошечных пиков, на которые так страшно падать. Трава под ногами потянула вниз. Шэдоу перед ужасом своего волнения старается вдавить обратно в землю нападающего, но выдох забирает голову и лёгкие. Но когда под влиянием ласковых рук и добродушного взгляда время замедляется, ком внутри растворяется. Шэдоу окунается в эту гладь с головой, наклоняясь и разражаясь вопиющим чувством холода и жара. Мокрые носы изучают шероховатость, перебирают шерсть. Потом рождаются отпечатки губ на щеке, виске и лбу. Поцелуи боязливые и дрожащие, неуверенные, но верные одному лицу. Что-то определенно изменилось в высоких цветах и летней влажности. Руки переплелись, очажный костёр затрещал по косточкам. — А ты боялся... — шепчет нечто заботливое и любовное, завязывая чувства друг с другом в одно полотно. Коготочки рассекают полосы на загривке, рты перекрываются взаимно. Нечто интимное сплочает тело, толкает дальше. Выдох. Вдох. Поцелуй начинается сначала.