вышитое на полотне звёздное небо

— После того, как взойдёт месяц, станет ещё холоднее, — невзначай сказал он будто сам себе, не глядя ни на что, кроме канвы, уже заполненной бесчисленным множеством стежков, — оденься теплее. Жидким золотом струились волосы по узким плечам и спине, на которой даже сквозь безразмерную одежды были видны выпирающие позвонки. Ведрфёльнир склонился над вышивкой так, словно не хотел упустить ни единой детали. Пытливый взгляд изучал каждую неровность, каждый еле-заметный волосок, нарушающий безупречную шёлковую гладкость нитей. Рука, держащая иглу, двигалась уверенно, в быстром темпе. Там, где прежде белела девственная ткань, теперь красовалась бескрайняя бездна — глубочайшее иссиня-чёрное небо. Совершенно пустое. Босые ноги соприкасались с каменным полом. Ведрфёльнир, как всегда, не счёл нужным проследить за состоянием своего и без того слабого здоровья. Сидел прямо у окна, поджав плечи, то и дело вздрагивая от холодных потоков ветра, залетающих в открытое окно. Он слишком увлечён этим женским занятием, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Ничего нового. Дайн наскоро стащил с себя накидку и набросил ему на плечи. Она была сильно велика. — Только справился с болезнью и уже хочешь снова слечь с жаром? — он окинул его строгим взглядом. Он прекрасно понимал — болезнь Ведрфёльнира станет его ответственностью. Так же, как это происходит всегда. Ведрфёльнир перевёл взгляд с полотна на брата. Он смотрел на него из-за густой завесы лезущих в лицо волос. — Спасибо. Снова заботишься обо мне. Ты действительно настоящий рыцарь. Он наградил его слабой улыбкой, как рыцарской медалью за отвагу и верную службу, и вернулся к затягиванию крестообразных стежков на полотне. Дайн молча направился в сторону выхода. Не понравился ему этот взгляд. Ведрфёльнир каждый раз смотрел… будто в последний раз. Перед тем, как выйти, он окинул комнату беглым взглядом. Белое тело на фоне темнеющего к ночи неба за открытым окном и само напоминало первую звезду бескрайнем, непроглядно тёмном небе. Только закрыв дверь, он услышал тяжёлый сухой кашель. Дайн был уверен, что в этот момент кровь капала либо на пол, либо на плод упорного труда брата.

***

Всё кончено. Теперь точно. Ведрфёльнир выставляет руку вперёд, перебирает в воздухе пальцами. Но не чувствует ничего, кроме прохладного предрассветного воздуха. Дайн милосердно двигается ближе, чтобы брат не отчаивался. Рука Ведрфёльнира оказывается прямо у него на лице. Напоминает крупного белёсого паука. Только убедившись, что Дайн действительно рядом, он подаёт голос. — Болит, да? А голос всё тот же. Только… немного осипший. Будто он снова, как в старые времена, заболел. Простудился и посадил голос. Теперь не может вставать с кровати и не позволяет брату отойти ни на шаг. От этой мысли колет в висках. Лицо болит изнутри. Всё сильнее. Под кожей будто копошатся черви. Ведрфёльнир кладёт обе руки ему на голову. Тело измучено событиями последних дней. На пределе, на волосок от полного истощения. Бессмертное тело порой устаёт куда сильнее обыкновенного. Оно снашивается, как старые затасканные сапоги. Разница лишь в том, что смертное тело может износиться окончательно. Сгнить, рассыпаться, превратиться в корм для более низких форм жизни. А Дайн и этого не может. Чёртовы ветки. Но вся накатившая боль постепенно отступает под его руками. Когда он этому научился?.. — Я не лечил твою боль. Она прошла сама. Он ответил не на слова, сказанные вслух. На мимолётную мысль. Он никак не убирал руки. Теперь они касались ещё и волос, шеи… так изучающе, будто Ведрфёльнир впервые встретил его, будто перед ним был не его брат, а заинтересовавший незнакомец. Он совершенно не знал меры. — Хватит, — Дайн постарался оттолкнуть худую руку от своей шеи как можно мягче, но всё равно переборщил. От его хватки на бледной, словно поверхность луны, коже остались красные пятна. — Прости. Мои руки были скованы цепями слишком долго. Я и забыл какого это… осязать. Рубашка, что была слишком большой для исхудавшего тела, легко спала с плеч, обнажая их перед Дайном. Он увидел — предплечья были испещрены кратерами фиолетовых гематом. В некоторых местах они не переставали кровоточить. Как он раньше не заметил? — Ты очень сильно изменился. Я чувствую, — пальцы еле ощутимо давили на огрубевшую кожу, словно Ведрфёльнир пытался понять, что под ней, — тебя будто подменили. Дайн вздохнул. Отчего-то он не мог найти в себе сил сказать и слова. Ветви шевелились изнутри в ответ на прикосновения, словно соскучились по чужому теплу. Ведрфёльнир точно заметил их присутствие. Но промолчал. Он не сводил с брата «взгляда» пустых глазниц. Будто и правда видел, смотрел, пытаясь привыкнуть к изменениям. — У нас впереди целая вечность. Успею ещё надоесть. Аргумент оказывается неубедительным. Ведрфёльнир не отнимал от него своих слабых рук с дрожащими пальцами. Ветви тянулись к нему. Меж закрытых глаз Дайна проступала нервная морщина.

***

— Ау. Ведрфёльнир рефлекторно одёрнул руку. По пальцу бежала тонкая, почти незаметная струйка крови. Размером с ниточку. — Осторожнее ты. Ещё заразишься чем… — Всё будет хорошо. Не в первый раз. Ведрфёльнир достал моток ниток из шкатулки и поднял их перед собой. — Какого они цвета, брат? — Золотые. Ведрфёльнир кивнул сам себе. Одной рукой он держал иголку, другой — тщательно прощупывал полотно. — Это должно было быть подарком для тебя. Ты не должен был видеть его раньше времени, но… судьба распорядилась иначе, — он указал остриём иголки на свои пустые глазницы, — теперь без тебя я не справлюсь. На прежде пустующем вышитом небе появлялись всё новые звёзды. Несмотря на неспособность видеть. Несмотря на исколотые пальцы. — Она со звёздами. Как ты любишь. Дайн ненавидит звёзды. Провидец, способный дать ответ даже на промелькнувшую в голове мысль, кажется, знающий всё обо всех, даже не подумал о том, что вкусы его брата могли измениться. Действительно. Без Дайна не справится. Синие нити сплетались с золотыми на полотне. Огоньки звёзд один за другим загорались не только на полотне, но и на настоящем небе, раскинувшемся над ними. Они встретят вместе ещё множество ночей. Дайну осточертел этот вид ещё в странствиях. Ведрфёльнир же так ни разу на него и не взглянет.