Грех мой велик...

      — Матушка, я согрешила.       Хэ Сюань жила в этой часовне с детства. Священник приютил её, когда она сбежала из дома от пьющего отца, ежедневно поколачивающего её. Она долго-долго бежала по этой дороге под дождём и тогда сильно простудилась.       Из-за сильной травмы своих родителей Хэ Сюань совершенно не помнит. Ими стали Преподобный отец Уильям и Преподобная мать Элизабет, которые и держали при церкви «приют» и организовали Воскресную школу.       Ходили сюда молиться с соседних деревень многие. Хэ Сюань теперь сама стала матерью-настоятельницей в этом храме после смерти матери Элизабет, как самая старшая из детей.       Несмотря на закоренелость взглядов и даже расизм пожилой части населения округа, Хэ Сюань они любили. Она всегда была скромной девочкой, помогала, слушала исповеди и отпускала им грехи. Была чиста, непорочна и честна.       — Хэ Сюань, — Уильям положил ей руку на плечо, заставляя обернуться на звук. — Сегодня ты в исповедальне?       — Да-да, я…       И вот она здесь. А за перегородкой незнакомка.       — Матушка, на мне лежит огромный грех… — шептал ей сладкий голос. Хэ Сюань нахмурилась, прислушиваясь, словно где-то уже знала его прежде. В исповедальне за стенкой тяжело дышали, словно раненая в сердце лань во время охоты, поджидающая своего исхода.       — В чём грех твой, дочерь божья? — спросила Хэ Сюань, а сама прислонилась ухом к заслонке в исповедальне. Тяжёлое дыхание было повсюду — там, в тесной комнатке, здесь, за спиной, у неё в голове…       — Мой грех велик… Очень велик, он такой тяжёлый, что я не могу его нести на себе…       — Признайся во грехе твоём да покайся, и Бог отпустит тебе грехи твои…       Хэ Сюань за время службы многое повидать успела. И отцы приходили, убившие своих дочерей, и маньяки, закопавшие у себя в саду не с один десяток человек… Разве может какая-то молодая, судя по голосу девушка, чем-то её напугать?       — Грех мой велик и тяжёл… Я, создание из Преисподней, посмела положить глаз на запретный плод… Вот уже пять лет мечтаю я вкусить его, пять лет наблюдаю издалека, но не могу себе позволить окропить кровью, осквернить непорочное дитя…       Хэ Сюань напряглась. «Дитя» от взрослого человека рядом со словом «осквернить» могло значить только две вещи, и обе они были незаконными.       — Как ты хочешь осквернить их? Покайся в своих греховных желаниях, и простит тебя Господь, покуда не совершила ты их…       — Я уже, уже совершила! — воскликнула она. Хэ Сюань с каждым словом всё сильнее ощущала, как становится в исповедальне жарко, будто вся церковь снаружи горит, а они остались здесь совсем одни, без возможности спастись. Она чувствовала, что голос этот ей знаком, что она прежде уже слышала его, но где?       — В чём грех твой, дочерь божья? — повторила уже ранее заданный вопрос Хэ Сюань. Пока она не могла ответить себе точно, в преступлении сознаётся ей незнакомка, или всё же дело здесь в другом?       В ответ ей послышалась лишь тишина.       Дыхание стихло, больше не было его слышно. С непривычки уши будто заложило, словно бы она находилась на глубине в несколько метров. Грудную клетку сдавило, а жар отошёл на второй план.       Стало тише, но от этого было неприятно и страшно.       — С вам всё в порядке? — обеспокоенно спросила Хэ Сюань, когда ей не ответили. Она не слышала, как скрипнула дверца в исповедальню, не слышала, как та бы уходила или прощалась с ней. То было странно — зато пугало это её тяжёлое дыхание…       А вдруг она выпила изрядно, а сейчас её совсем развезло? Перегара Хэ Сюань от неё, конечно, не чувствовала… Ну а вдруг девушка ранена, и на самом деле сейчас ей требуется помощь врачей? Может, она лежит сейчас там без сознания, окрашивая каменный пол тёмно-красной кровью…       Хэ Сюань заглянула в тонкую щель, расположенную в перегородке так, чтобы даже в случае любопытства священнослужителя лицо сидящего было разглядеть нельзя. Хэ Сюань сощурилась, сфокусировала взгляд на комнатке, но никого не увидела.       Возможно, она упала на пол — его увидеть сквозь щель было нельзя. Хэ Сюань выпрямилась и подумала несколько секунд.       — С вами всё в порядке? — переспросила она ещё раз, и ей снова никто не ответил.       Хэ Сюань тогда вышла из исповедальни. Она оказалась в пустом помещении — отчего-то никого здесь уже не было. На исповедь, конечно, приходят обычно с утра, но иногда они выслушивают их и по вечерам — для тех, кто занят работой утром…       Оказалось, та девушка была последней.       Хэ Сюань встала перед дверцей, ведущей в комнатку для прихожан. Она то тянулась к ручке, то одёргивала руку. Знать, кто исповедуется тебе, нельзя, но…       Фактически, она в грехе и не призналась, ведь так?       Хэ Сюань открывает дверь нараспашку, так что она скрипит в тишине часовни. Внутри тихо, пусто, и никого нет.       Хэ Сюань делает шаг внутрь, чтобы осмотреться. Неужели она заработалась, и ей показалось, что здесь кто-то был? Ну не может же быть такого…       Исповедальня выглядит как обычно. Ничего странного, всё на своих местах.       Хэ Сюань выдыхает и разворачивается, чтобы выйти, но вдруг дверца с хлопком захлопывается, оглушая девушку громким звуком.       Она закрывает уши и морщится. Сначала ей думается, будто ветер гуляет, но, стоит ей открыть глаза…       Как она вспоминает, что в их исповедальне над потолком было окно, которое и пропускало сюда свет во время исповедей… А сейчас там висит фонарь.       Хэ Сюань давит на дверь, наваливается на неё всем телом, но та не поддаётся. Словно сделанная из камня, влитая в пол, она не открывается и на миллиметр.       У девушки начинается паника. Сердце стучит так громко, что боль отдаётся в висках; Хэ Сюань колотит в дверь, зовёт на помощь, но всё тщетно…       Переступив порог дьявольского дома, готов будь поплатиться жизнью.       На плечи ложатся холодные руки. На вид такие же, как у неё самой, только бледные, с длинными когтями в цвет кожи. Туша словно давит на неё, будто бы некто за её спиной хочет, чтобы она опустилась на колени.       Чужие волосы падают ей на плечи, что ощущается даже сквозь рясу. Горячее дыхание опаляет ей лицо, и губы, что создаёт полный контраст с ледяными, морозящими руками.       — Мой грех велик, — шепчет ей всё тот же голос, и Хэ Сюань кажется, будто бы он раздаётся прямо у неё в голове — Матерь божья, раздели его со мной…       Хэ Сюань кажется, что всё её тело сковали цепями. Нет сил ни шагу сделать, ни руку поднять, ни даже повернуться, чтобы увидеть лицо демона, поймавшего её в ловушку. Чужие горячие губы мажущим поцелуем проводят по участку шеи, не скрытому воротником, идут вверх и останавливаются за ухом.       Чужие губы мягкие, горячие, а голос сладок — так и манит. Хэ Сюань трясётся, сглатывает вязкую слюну.       — Взгляни на меня, — просит голос. — Обернись…       Хэ Сюань снова сглатывает. Кажется, она вот-вот обернётся — но нет же, всего лишь отрицательно мотает головой.       — Слуга Божья, ты меня боишься? — с усмешкой спрашивает демон, и её руки будто становятся всё теплее и теплее. Они мнут ей плечи, словно делают массаж, а острые зубы аккуратно сжимают ушной хрящ.       — Ты, демон, не склонишь меня к греху, — дрожащим голосом говорит Хэ Сюань, словно себя пытается убедить в сказанном, а не её.       — К греху? Грязны и порочны помыслы твои, Преподобная мать, — смеётся демон нагло, прямо ей на ухо. — А тело чисто и невинно…       Хэ Сюань перестала дрожать, когда почувствовала, как по её ноге ползёт нечто, от колена и вверх, окутывая её бедро. Она не может найти в себе сил посмотреть вниз, но отчего-то, стоит этому «нечто» подобраться совсем близко к её лону, как волна мурашек пробивает её тело. Было жарко, страшно, но — к её огромному стыду — приятно.       — Чего ты хочешь от меня? — спросила Хэ Сюань, уже заметно не выдерживая всего этого. Она успокаивала своё сердце мыслями о том, что позади неё уродливое чудовище, у которого лишь голос сладок и певуч…       — Я хочу исповедоваться… Признаться в грехах своих, — всё шептала она ей на ухо. — Матушка, выслушайте меня и рассудите…       — Ты демон — дьявольская тварь, ты состоишь из людского греха. Тебе не заслужить прощения Господнего, — резко и грубо сказала Хэ Сюань.       — Да, я греховна… Но и ты, — руки с плеч резко опустились на грудь и сжали её, заставляя Хэ Сюань ахнуть от шока, — не ангел!       Демон исчез, а Хэ Сюань упала на скамью, где прежде сидела и исповедовалась ей эта тварь. Сердце бешено колотилось, и она прижала руку к груди, чтобы проверить пульс.       Раз, два, три, четыре…       Когда спустя пятнадцать минут она открыла глаза, пред ней предстал демон во всей своей красе. Фарфоровая кожа была тонкой и идеально гладкой, чёрные волосы струились по спине и груди, едва прикрывая её, спускались к животу, а ниже…       Хэ Сюань закрыла глаза. Если прочитать молитву, она уйдёт, ведь так?       Руки, горячие, как лава, легли на её колени. Собирая ткань рясы складками, они поползли вверх, до самой талии, а затем вернулись обратно. Хэ Сюань читала молитвы в надежде на то, что эта тварь уйдёт, но её сладкий голосок кричал громче мыслей.       — Матушка, я согрешила, — пропела демонесса, совсем невинно заглядывая ей в глаза снизу вверх. — Мой грех велик, но я хочу быть в нём…       — Покайся… — только и выдавила из себя сипло Хэ Сюань.       — В каждом из нас живёт свой демон, — шептала та, продолжая оглаживать её бёдра. Где-то на периферии сознания Хэ Сюань маячил чёрный хвост — кажется, это именно он тогда обвил её ногу. — Поддайся искушению…       — Нет, нет! — отпиралась Хэ Сюань, чувствуя, как её голова горит. Всё внутри кипит, жар, спесь, волнение — всё просится наружу, нет, жаждет, как испития воды потерявшийся в пустыне…       — Мой грех велик, я возжелала непорочное дитя, — она сцепила руки на её узкой талии, и сама прижалась щекой к бедру, не разрывая зрительного контакта. Волосы были откинуты назад, и её округлая грудь волей-неволей притягивала внимание Хэ Сюань к себе.       — Господь… Отпустит тебе этот грех, — совершенно уже ничего не соображая, шептала Хэ Сюань. Здесь было жарко настолько, что она расстегнула несколько пуговиц рясы, надеясь, что хотя бы это снизит ей температуру тела.       Но она совершила огромную ошибку. Демонесса, увидев оголённую шею, поднялась и впилась в неё зубами.       Хэ Сюань не услышала собственного стона.       —…но то дитя, — продолжала она, слизывая языком капли крови, — На самом деле рождено в пороке… И вожделеет она сама запретный плод…       Грудь Хэ Сюань вздымалась часто-часто, чужая оголённая грудь с затвердевшими сосками, отчего-то отчётливо чувствующимися сквозь одежду, сводила её с ума, лишая остатков разума…       — Пьянство порок, похоть порок, — перечисляла демонесса. — И твой личный дьявол видит, как ты заглядываешься на святых сестёр в общей бане…       — Прекрати…       — Если бы не твой порок, если бы не похоть, бурлящая в твоём юном теле, я бы не смогла попасть сюда — в святую святых, — острые когти легко расправлялись с пуговицами, постепенно оголяя её тело.       — Нет… Нет на мне греха…              — Поддайся греху, — просила демонесса. — Поддайся, раздели его со мной!       Хэ Сюань вцепилась в её плечи мёртвой хваткой, когда почувствовала горячие пальцы внизу, прямо на половых губах. Они медленно водили вверх-вниз, но специально не задевали самых чувствительных точек, дразня, заставляя умолять.       Всё тело ныло от напряжения, зажатости, запрета. Хэ Сюань не могла просить её, но чужие твёрдые соски, перетирающиеся с её, сводили с ума. Если, конечно, её состояние сейчас всё ещё можно назвать разумным…       Демонесса отступила — спустилась в ноги и провела острыми когтями, совсем слегка царапая мягкую кожу бёдер.       — Ты — дитя, рождённое в пороке, и свой порок ты пронесёшь через всю жизнь, — пела она зазывая в пучину за собой. — Твоя ноша тяжела, но если ты позовёшь меня по имени, попросишь разделить с тобой твой грех, я помогу…       — Твоего имени… — она задыхалась, — я его… не знаю…       Демонесса поднялась к её уху и прошептала:       — Цинсюань.       Хэ Сюань закусила губу до крови, но не почувствовала боли. Ей казалось, что она уже на самом дне — глубоко в пучине, из которой не выбраться.       Её тело горело, одежду сожгла Цинсюань, сидящая перед ней на коленях, словно молившаяся Богу, идолу… И Хэ Сюань сходила с ума от этой картины, и сердце её готово было выпрыгнуть из груди.       Она запрокинула голову и прикрыла глаза.       — Цинсюань… Прошу, помоги мне.       Исцели мою душу.       Прося о помощи, Хэ Сюань была в настолько безнадёжном состоянии, что даже позабыла, о чём и кого она просит. Цинсюань же вцепилась в её бёдра когтями, разводя их шире, припадая губами к плоскому животу, что подрагивал из-за непривычных ощущений. Пальцы, всё ещё горячие, опустились ниже, разводя половые губы и проникая внутрь.       Хэ Сюань вся сжалась. Чёрный хвост вьюном пополз по её туловищу, останавливаясь на груди. Он обвил один сосок, перетирая горошину, отчего было сначала больно, но потом от появившейся откуда-то смазки — приятно.       Одну ногу девушки Цинсюань закинула себе на плечо, опускаясь к лону. Пальцы разводились внутри, заставляя Хэ Сюань ёрзать и мычать от чувства неудовлетворённости.       Горячий и слегка шершавый язык почти от корня и до кончика проехался по клитору — Хэ Сюань от неожиданности постаралась свести ноги, что ей не позволили сильные руки демонессы.       Горячие мягкие губы сомкнулись на чувствительной горошине клитора, и Хэ Сюань взвыла. От всего, что переполняет её, от приятного чувства, разливающегося по всему телу, от желания получить больше.       Её руки чувствовались везде, язык и горячий рот опаляли лоно, и Хэ Сюань извивалась в её руках, оскверняя исповедальню порочными соками, а церковь — стонами. Она не до конца была уверена, что всё ещё находится в ней, а не в логове Цинсюань.       Её огромные зелёные глаза светятся в темноте, когти расцарапывают непорочную ныне кожу в кровь, язык демонессы длинный, извивается, словно змея, входит внутрь, меняясь с пальцами, доводя Хэ Сюань до изнеможения. Она тоже извивается на скамье в исповедальне, цепляется пальцами за чужие волосы, сжимает, чуть не вырывает…       И мечется, мечется от боли, стыда и порочного удовольствия.       — Цинсюань, — шепчет она сухими губами, и вторит имя, как мантру. — Цинсюань, помоги…       — Я помогу, — звучит голос у неё в голове, — но платой за мою помощь станет твоё тело.       — Забирай…       Темнота перед глазами — всплеск наслаждения, прошедший разрядом по всему телу, пальцы на ногах поджались от удовольствия, рука с силой сжала волосы…       Сердце тяжело билось, отдавая пульсацией в уши, перед глазами всё плыло, а голова кружилась. Перед лицом внезапно появились два сияющих глаза, и на своих губах она почувствовала чужие.       Тепло длилось недолго, Хэ Сюань не хотела её отпускать, но Цинсюань исчезла. Её больше здесь не было, зато на монахине была её ряса, а сама она сидела в исповедальне на своём месте.       Было тихо, в окошке под потолком виднелось розовое небо заката. На ватных ногах Хэ Сюань поднялась и осмотрелась.       — Сон, что ли… — прошептала она, положив ладонь на голову. Да вроде раньше ей такое и не снилось?       За спиной услышала шелест — обернулась. На скамье лежал листок, пустой.       Хэ Сань подняла его, держа за уголок, и на бумаге появилась надпись, словно кто-то выписывал буквы невидимой ручкой.

      В контракте самое сладкое — его заключение.

      Теперь твой грех и мой.