Первым делом - самолёты

— Вань, — Сашка перехватывает его руки, судорожно смахивающие с форменного комбинезона несуществующие пылинки. — Успокойся. Пущин поднимает на него взволнованные голубые глаза, и сердце Саши почему-то пропускает удар. Он, повинуясь внезапному порыву, крепко прижимает Ваню к себе. — Всё хорошо, — шепчет в самое ухо и оставляет незаметный поцелуй где-то в районе виска. Бенкендорф, стоящий за Ваниной спиной, понимающе улыбается. Саша улыбается в ответ. — Ой, и почему меня так никто не провожает! Надо себе тоже, что ли, парня завести… — мечтательно тянет Костя и тут же давится смехом под прожигающим Ваниным взглядом. Александр Христофорович бросает взгляд на часы и тут же принимает серьёзно-безразличный вид: — Пора, парни. Заканчивайте тут свои сопли-слюни. — Я тебя буду очень ждать, — Ваня нежно сжимает Сашину ладонь. Тот, в свою очередь, наклоняется к самому уху и шепчет жадно и горячо: — Как вернусь, повторим сегодняшнюю ночь, — скользит рукой к чужой пояснице и крадёт последний, чуть смазанный поцелуй. Ваня краснеет до самых кончиков ушей, совершенно как девчонка. Руки прижаты к постели. Рыжие кудри разметались по подушке. Чужие пальцы сплетаются в замок с собственными. Жар чужого тела. Слишком близко. Зубы на шее. Сладкие, сладкие стоны. Когда Саша разрывает поцелуй, его глаза горят. Тоже вспомнил. — Пушкин, ты мне его ещё выеби тут, — Александр Христофорович, кажется, начинает уже по-настоящему злиться, поэтому Саша отступает от совершенно смущённого Вани на два шага, подняв руки в капитуляционном жесте. Костя заливисто смеётся. — Понял, понял, — Сашка улыбается нагло, а глаза так и бегают в сторону Вани. — Ну, ни пуха, — Бенкендорф жмёт им руки. — К чёрту! — в один голос отвечают Саша и Костя, также синхронно разворачиваются и, смеясь, расходятся каждый к своему самолёту. Ваня обхватывает себя руками, когда истребители один за другим поднимаются в воздух. Громкий шум нервирует, но ещё больше нервирует тот факт, что Сашка отправляется чёрт пойми куда и неизвестно, когда вернётся. — Успокойся, — Ваня дёргается, ощущая чужую руку на своём плече. — Я… Всё хорошо… — смотрит робко и растерянно, совершенно не замечая, какие кульбиты выделывают его руки. Александр Христофорович усмехается. — Если хочешь, — говорит он медленно, внимательно наблюдая за реакцией юноши, — можешь остаться здесь. Сегодня они уже не прилетят, но тут хотя бы не так скучно. С условием, что не будешь мельтешить перед глазами, — тут же строго добавляет мужчина. Ваня не отвечает, но улыбается благодарно и смотрит глазами самого счастливого в мире котёнка.

***

Видит Бог, он дал Ване эти документы только для того, чтобы тот не бегал у него перед глазами, изнывая от беспокойства. Александр Христофорович никак не ожидал, что ближе к шести вечера Пущин положит ему на стол почёрканые карандашом бумаги и клетчатый листок со своими замечаниями. — Ваши юристы — профаны, — смело говорит Ваня, глядя на него самодовольным взглядом. Бенкендорф удивлённо поднимает брови в ответ. — Нет, серьёзно, такие глупые ошибки… — Хорошо, Вань, я посмотрю. Юноша кивает в ответ и возвращается на отведённое ему место. Как только дела заканчиваются, голубые глаза вновь наполняются беспокойством, а руки начинают беспрерывно теребить и переставлять с места на место всё, до чего могут дотянуться. «На сегодня хватит», — думает Александр Христофорович, глядя на наручные часы. Сегодня, вообще-то, воскресенье, и если бы не мальчишки, он бы вообще сюда не приехал. — Пойдём, — говорит он Ване, скидывая в портфель проверенные мальчишкой документы и ещё какие-то бумаги. — Довезу тебя. Пущин вскидывает глаза и неуверенно улыбается в ответ.

***

Если бы беспокойство было человеком, оно, несомненно, выглядело бы точь-в-точь, как Ваня. Чем дальше они отъезжают от части, тем взволнованнее Ваня теребит руки и вжимается в кресло. Бенкендорф умышленно проезжает прямо нужный перекрёсток. — Вы пропустили поворот. — Я знаю. Ваня в ответ смотрит с подозрением и затаённой надеждой. — Честно говоря, не представляю, как ты до этого переживал все его полёты, — говорит Александр Христофорович, вспоминая, с какой частотой Саша рвётся выполнять любое предложенное задание. — Сегодня воскресенье, — Ваня жмёт плечами. — Обычно после работы у меня нет времени сидеть и накручивать себя. Врёт. Какое-то время они едут молча. Пущин смотрит в окно и, кажется, немного расслабляется, понимая, что не придётся в одиночестве метаться по квартире и грызть ногти от беспокойства. — Ваша жена не будет против? — Не переживай, ты ей понравишься, — Бенкендорф тепло усмехается. Ваня улыбается в ответ неуверенно, но обнадёжено. Бенкендорф включает радио, и «I Was Born To Love You» делает установившуюся в машине приятную тишину ещё уютнее. Мужчина с удивлением замечает, что Ваня мурлычет под нос слова песни, и удовлетворительно хмыкает. «Удивительный ребёнок», — проносится в голове.

***

— Папочка! — девочка, на вид лет пяти, со всех ног несётся к порогу. Александр Христофорович подхватывает её на руки и целует в макушку. Та весело смеётся и обнимает его за шею. Пришедшего с отцом юношу девочка замечает не сразу, а когда всё же обращает на него внимание, то начинает рассматривать с искренне детским интересом и совсем не детской внимательностью. — Анна Александровна, — наконец говорит она, протягивая Ване маленькую ладошку. Бенкендорф пытается скрыть смешок. — Ваня, — говорит Пущин серьёзно, пожимая протянутую ему руку. Аня в ответ довольно улыбается. Ваня не успевает поприветствовать одну, как уже видит ещё четырёх женщин. Брови его медленно ползут вверх, когда у подходящей к ним жены Александра Христофоровича он замечает недвусмысленно выпирающий живот. — Хватит у нас еды мальчишку покормить? — смеётся Бенкендорф, когда жена нежно целует его в щёку. — А то он переживал, что ты его прогонишь. — Что за глупости! — женщина тепло улыбается, обращая внимание на пришедшего с её мужем молодого человека. — А вы тот самый Ваня? — смотрит заинтересованно, едва заметно наклоняя голову вбок. — Стоит полагать, да, — Пущин смущённо краснеет, тут же добавляя: — Ко мне можно на «ты». — Хорошо, — её улыбка становится чуть шире. — Я Елизавета Андреевна. С нашей Анечкой ты уже познакомился. Саша этого не признает, но она у нас тут главная командирша, — добавляет она полушёпотом. Ваня тихо смеётся. — Это Машенька, — Елизавета Андреевна кивает на малютку, которую Бенкендорф теперь держит на руках, самозабвенно о чём-то с ней воркуя. — Я Лена, — встревает в разговор девочка лет десяти с абсолютно обворожительной улыбкой и очаровательными глазами. — А то — наша Катенька, — она кивает в сторону дверей в гостиную, где стоит, опираясь на косяк и пристально разглядывая Ваню, девочка чуть постарше. — Она у нас не очень любит… Людей, — смеясь добавляет Лена, но тут же убегает к сестре, видимо, решив, что уже достаточно пообщалась с гостем. — Не стойте на пороге, ужин уже готов, — Елизавета Андреевна ещё раз целует мужа и пытается забрать у него дочь, на что получает беспрекословное: «Тебе нельзя поднимать тяжести», и разочарованная Маша оказывается на полу. Отец опускается на корточки и ещё раз её целует, и этого хватает, чтобы ребёнок с довольным видом отправился по своим делам, хватаясь за руку Ани.

***

«Хорошо», — единственное, что приходит в голову Вани, когда он сидит за столом в доме Бенкендорфа. Эта тёплая, семейная атмосфера, кажется, затягивает и его. Девчонки весело щебечут между собой, с родителями, с ним, а иногда и просто в пространство. Даже Катя, показавшаяся сначала холодной и замкнутой, с интересом слушает рассказы отца и лепет сидящей рядом с ней сестры. Хочется просто остаться в этом моменте и не думать ни о чём плохом, но мысли о Сашке то и дело проскальзывают в голове. Кажется, иногда это даже слишком заметно, потому что Елизавета Андреевна легко касается его плеча и смотрит понимающе-взволнованно, а Александр Христофорович следит за ним внимательным взглядом. — Пап, а где ты его вообще раздобыл? — спрашивает вдруг Аня, кивнув в сторону гостя. Бенкендорф смеётся. — Помнишь Сашу? — спрашивает он с полуулыбкой. — С кудряшками? Да, помню, — Аня на минуту задумывается, но отвечает уверенно. Пущин задаётся вопросом, где же они могли познакомиться. — Так вот это его мальчик, — Ваня широко распахивает глаза от удивления, что Бенкендорф так спокойно об этом говорит. Ещё и ребёнку. Но, кажется, это удивляет его одного. — Аааааа… — обиженно тянет Аня, дует губки и складывает руки на груди. — А я думала его себе забрать. Стол взрывается смехом. Лена, сидящая рядом с сестрой, треплет её по волосам. Да, здесь действительно очень хорошо.

***

— Спасибо вам, — говорит Пущин, когда они вдвоём заходят в кабинет. Позади — «Холодное сердце» (которое, как он понял по комментариям, пересматривается уже в сто десятый раз) и увлекательная игра в настолки. На душе тепло. — Тебе спасибо. Девчонок развлёк, — Александр Христофорович смотрит на него с улыбкой, садясь за стол. — Если хочешь, иди ложись, — добавляет он, видя, что Ваня уже пару минут стоит напротив стола. — Лиза постелила тебе в гостиной. — Можно я почитаю? — вместо этого спрашивает Ваня, бросая голодные взгляды в сторону шкафа. Бенкендорф усмехается: — Бери, что хочешь. Ваня благодарно улыбается, и руки сами по себе тянутся к «Маленькому принцу». Он падает на стоящий в кабинете диван и собирается было начать читать, когда обложка навевает приятные и вместе с тем нежелательные сейчас воспоминания. — «Маленький принц»? — спрашивает Сашка, удивлённо подняв брови. — В детстве любил больше всего. Решил перечитать, — Ваня жмёт плечами, внимательно наблюдая за только что вышедшим из душа другом. Он раздет до пояса, капельки воды с мокрых кудрей падают на плечи. Красиво. Саша опускается на диван. Взгляд — задумчивый. «Сейчас что-нибудь выдаст такое эдакое», — думает Ваня, закатывая глаза и наконец раскрывая книгу. — Сент-Экзюпери, кстати, тоже был лётчиком и писателем, — говорит Саша после непродолжительного молчания. Ваня поднимает глаза от страницы, которую едва начал читать, и смотрит на него пронзительно-внимательно. — Видимо, меня на таких тянет, — отвечает медленно и вновь возвращается к книге. Саша смеётся, и в этом смехе слышится какая-то отдалённая тоска. Саша даже подумать боится, что слово «тянет» Ваня употребляет именно в том значении, в котором ему бы хотелось. Ваня почти засыпает, так и не приступив к чтению, когда дверь в кабинет тихо открывается. — Можно я с вами посижу? — Аня стоит на пороге в совершенно очаровательной розовой пижаме. Взгляд у неё — самого несчастного в мире кота. Даже зная, что отец не откажет, девочка всё равно ждёт нежного «Да, солнышко», чтобы с довольной улыбкой прикрыть за собой дверь кабинета и забраться к Ване на диван. — Почитай мне, — говорит требовательно, и тут же добавляет, как бы опомнясь, — пожалуйста. — Желание дамы — закон, — Ваня шутливо целует ей руку, чем вызывает у девочки совершенно счастливый смех, а у её отца — умилённую улыбку. — Мы не будем мешать? — он поднимает глаза на Александра Христофоровича и, получив молчаливое согласие, наконец раскрывает книгу. Ваня засыпает на пол страницы позже, чем Анечка.

***

— Уснули, — говорит Александр Христофорович с мягкой полуулыбкой, осторожно прикрывая дверь кабинета. Елизавета Андреевна тепло улыбается в ответ. — Я принесу плед, — она уже собирается идти, когда муж останавливает её за руку и мягко целует в лоб. — Не нужно. Я сам. Женщина благодарно улыбается и тихо проскальзывает в кабинет, умилённо и вместе с тем задумчиво глядя на свою дочь и очаровательного рыжего совсем-ещё-ребёнка, который нежно прижимает её к себе. — Знаешь, он так напоминает мне меня, — шепчет она вернувшемуся мужу и сталкивается с удивлённо-непонимающим взглядом. — Также переживает за своего Сашу. Прямо как я в молодости, — она улыбается, а Бенкендорф тихо смеётся в ответ. Осторожно, чтобы не разбудить детей, накрывает их пледом. — Мне кажется, ты была спокойнее, чем он. — Тебе кажется. Александр Христофорович обнимает жену и целует её в макушку, вместе с тем наблюдая по-настоящем милую картину. Немного погодя Елизавета Андреевна тихо вздыхает: — Если бы у меня был сын, я бы хотела, чтобы он был похож на него. Бенкендорф не отвечает, улыбается ей в волосы. Тихо удивляется жене — за один вечер так привязаться к мальчишке! Впрочем, он и сам продержался немногим дольше. И всё-таки, удивительный этот Сашкин Ваня. *** — Александр Христофорович? — голос Саши на том конце напряжённый, слегка нервный и смертельно уставший. — Я… Простите, что звоню… Не стоило… Бля… — обречённо, потерянно, слишком тихо, но всё ещё слышно. Взгляд Бенкендорфа упирается в часы, висящие на стене коридора, куда он предусмотрительно вышел, чтобы не беспокоить жену. Половина третьего ночи. — Вы должны были прилететь не раньше утра, — хмурится. — Мы… Да, я поэтому и звоню… Я просто… — Саша тихо чертыхается, не в силах внятно высказать мысль после мучительно тяжёлого дня. Александр Христофорович, впрочем, всё прекрасно понимает. — Я еду. Ждите. — Не стоит… — начинает было Саша, но тут же обрывает сам себя и выдыхает в трубку облегчённо и даже чуточку счастливо: — Спасибо. Правда. Огромное. Мысли будить и не будить Ваню борются между собой всего лишь долю секунды, и, пройдя по коридору, мужчина тихо отворяет дверь кабинета. — Вань, — зовёт тихо и едва касается рыжих волос, присев на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, когда юноша проснётся. Тот, впрочем, не заставляет себя долго ждать, медленно поднимая веки и встречая глаза напротив своими пронзительно-синими. Сонно щурится, хочет потереть глаза, но вспоминает о ребёнке, которого всё ещё трепетно держит в объятиях. — Саша прилетел. Юноша широко распахивает голубые глаза. Он бы подорвался прямо сейчас, но у него в руках — ребёнок. Вообще-то, ребёнок Бенкендорфа, так что говорить ему такое, когда он обнимает Аню, по меньшей мере — неосмотрительно. — Давай сюда, — мужчина аккуратно забирает дочку, прижимая её к груди, как самое настоящее сокровище (которым она, впрочем, и является). — Тише, тише, — обращается он уже к девочке, что-то бормочущей во сне. — Я её уложу, а ты собирайся. Много времени на сборы им не требуется, и через десять минут оба уже пристёгивают ремни безопасности. Ваня нервничает. Снова. Саша — здесь, на земле, но на сердце всё равно неспокойно. Что-то случилось. Что-то точно случилось. Надо сказать, интуиция Ваню не подводит. *** Саша и Костя ждут их на парковке. Данзас выглядит так, будто его пытали как минимум месяц. Саша — хмурится, нервно закусывает губы и до побелевших костяшек стискивает собственные плечи. Бенкендорф выходит из машины, едва та останавливается, и твёрдым, но быстрым шагом подходит в мальчишкам. Ваня выскальзывает вслед за ним, прижимается спиной к двери, не решаясь идти дальше. Он их обнимает. Совершенно точно так, как свою дочь. Оба, кажется, очутившись в объятиях командира чувствуют себя по-настоящему на земле. Ваня видит, как плечи Кости расслабляются, а напряжённая складка между Сашиными бровями разглаживается. — Спасибо вам, — Саша говорит чётко и твёрдо, хотя отрывается от чужого плеча с рваным вздохом и большой неохотой. Бенкендорф молча кивает, треплет его по волосам, и Пушкин впервые за этот вечер улыбается. Слабо, уставше, но искренне. И тут он замечает Ваню. Море сталкивается с небом. Синева — в синеву. Смятение, страх, гнев, отчаяние — чувства в глазах Саши сменяют друг друга невообразимо быстро. Ваня робко улыбается ему и делает шаг на встречу. Буря успокаивается. В Сашиных глазах — непомерная любовь, и ничего больше. Он сокращает расстояние между ними и прижимает Ваню к себе. Нет, наоборот, сам к нему прижимается. Утыкается в рыжие волосы и стискивает чужую талию — как-то слишком отчаянно, до боли, но Пущин в ответ лишь дарит ему нежные касания, не произнося ни слова возмущения. — Ты ко мне приехал? — лепечет тихо в чужие волосы, вдыхая родной аромат. Господи, как хорошо. Как будто с последней встречи прошло пару миллиардов лет, не меньше. — Нет, ты что, к Костику, и только, — пытается шутить, но Саша чуть ослабляет объятия и смотрит на него так благодарно и преданно, что сердце в груди сжимается в чертовски маленький комочек, а потом взрывается, разливая тепло и безграничную любовь по всему телу. — Спасибо, — шепчет, даже выдыхает ему в ухо, утыкаясь на этот раз куда-то между шеей и плечом. Дышит рвано, к себе прижимает так, словно Ваня — его последний якорь, помогающий удержаться в этом мире, рука помощи, протянутая утопающему, самое дорогое сокровище на свете. И это правда. Всё — правда. Чужая рука на плече — отрезвляет. Саша отодвигается от Вани, смущённо прячет глаза. Он же не такой. Выдать пошлости столько, что у окружающих уши завянут, шутить и смеяться над своими же шутками до колик в животе, ёрничать и хорохориться — это пожалуйста, но не вот так, не душу обнажать и открывать всем свою слабость, уязвимость, детскую практически любовь и желание быть нужным. Хотя, кажется, все, кто тут находится, в полной или практически полной мере представляют, насколько для Сашки важно, чтобы его ждали, любили и вот так встречали каждый раз. Саша всё равно отходит. — Меня не обнимешь? — Костя устало приподнимает уголки губ, что совершенно не похоже на его привычный образ повесы-ловеласа. Ваня криво усмехается в ответ, сгребая друга в объятия. — Извини, Сашка, позаимствую твою любовь на пару минут, — Данзас хитро смотрит на друга, повернув голову на Ванькином плече, и невинно хлопает ресницами. Это делает атмосферу совсем домашней — Пущин шутливо хлопает его по спине, Саша тихо смеётся, а Александр Христофорович хмыкает так по-отцовски, глядя на них. — Поехали, мальчики, — говорит он мягко, совсем не так, как с утра общался с ними на взлётной полосе — больше похоже на то, как он разговаривал с Аней или Машенькой, обнимая их вечером после работы. Они усаживаются сзади — все трое, Ваня посередине. Саша тут же льнёт к Пущину, по-хозяйски закидывая руку ему на грудь. Данзас себе подобных вольностей не позволяет, но голову опускает на плечо друга, вздыхая успокоенно-умиротворённо. Когда они подъезжают к дому Саши и Вани, оба лётчика уже практически спят. Бенкендорф не докучает им расспросами — Саша, с его пожизненной безалаберностью, относится к работе как нельзя серьёзно, наверняка написал рапорт. Сегодня пусть отдохнут. Завтра он сам со всем этим дерьмом разберётся. Ванины руки практически машинально перебирают пряди чужих волос — и те, и те чёрные, но одни — невозможно кудрявые, а другие — жёсткие и прямые. Он совершенно нежно треплет Сашу по плечу, когда машина останавливает возле парадной. — А Костю мы куда? — Саша сонный и невероятно милый. Ваня в ответ смотрит беспокойно, но голос Александра Христофоровича, мягкий и уверенный, заканчивает их не успевшие начаться раздумья. — Домой идите. С ним я разберусь. Данзасу, кажется, немного плевать, где он будет сегодня спать — хоть бы где-нибудь и, желательно, не одному. Саша благодарно улыбается Бенкендорфу в зеркале заднего вида. Тот, в свою очередь, произносит безапелляционно: — Завтра выходной. Это приказ. На долю секунды в Сашиных глазах просыпается мятежное желание возразить, но тут же тонет в океане безмерной усталости, и он молча кивает, улыбаясь насколько возможно благодарно. — Спасибо вам большое. Девочкам от меня привет, — говорит Ваня полушёпотом, выходя из машины вслед за Сашей. Александр Христофорович улыбается ему мягко и кивает. Костя на заднем сиденье уже абсолютно спит. Когда на следующее утро Елизавета Андреевна обнаружит его на диване в своей гостиной, она, кажется, совсем не удивится. *** Как только они оказываются в квартире, Саша проскальзывает в душ. Молча. Он вообще с машины ему ничего не говорит. Глаза — виноватые отчего-то — прячет. Ване хочется одновременно обнять Сашку так крепко, как только получится, и ёбнуть его посильнее, чтобы всю дурь выбить. Ну и что это за выходки? «Устал», — объясняет он себе одним словом, и вместо того, чтобы пытаться что-то доказать Саше через дверь ванной, разогревает ему остатки вчерашнего ужина и заваривает чай. С ромашкой. Потому что, ну, стресс, все дела, да? В конце концов, можно перестать корчить мужественность перед своим, вообще-то, парнем, и побыть просто Сашенькой, а не Александром-совершенно-неотразимым-и-привлекательным. Слово «парень» отзывается в груди приятным теплом, и Ваня улыбается сам себе, когда слышит, что дверь ванной комнаты с тихим скрипом открывается. Он смывается из кухни, не позволяя себе долго задерживать взгляд на Саше, потому что, ну, потому что. Бормочет что-то вроде «Ужин на столе» (как будто и так не видно) и скрывается в ванной. Долго, непростительно долго стоит под обжигающими струями, боясь сам не зная чего. Саша злится? На что ему злиться-то? А если грустит, то, наоборот, нужно бы быть с ним рядом. С этим мыслями выскальзывает из ванной, сталкиваясь взглядом с прелестной картиной: Саша, в одних пижамных штанах, сидит на полу. Голова откинута на диван, по которому разметались кудри — всё ещё влажные после душа, отмечает Ваня где-то на краю сознания. Рядом — кружка, пустая. Он отрывает голову от сидения и улыбается ему мягко, нежно, до невозможности благодарно. Глаза у него — любовь в её первозданном виде. Ваня мягко шлёпает босыми ногами по линолеуму, опускается к нему на колени. В глаза заглядывает — нежно-нежно, заботливо. — Прости, что убежал, — Сашка полушепчет-полухрипит. — Я думал, ты злиться будешь. Ваня молчит, скользит пальцем по скуле, спускается к губам, касается нижней практически невесомо. Саша блаженно прикрывает глаза. — Я, конечно, все нервы себе вытрепал, но ругаться сейчас — высшая степень жестокости, тебе так не кажется? — рука возвращается к виску, и Саша уже хочет возмутится, когда чувствует на своих губах чужие. Хорошо-хорошо-хорошо. Ваня целует его сладко и неторопливо, растягивая каждое мгновение, такое желанное для них обоих. Запах его шампуня щекочет Саше нос и дурманит одновременно, заставляя плотнее сжать руки на чужой талии. Ванины руки — у него в волосах, и это так чертовски хорошо. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Даже лучше самолётов, — шепчет Саша прерывисто, переводя дыхание, и через секунду, вновь целуя губы напротив, чувствует, как они растягиваются в улыбке. — Я люблю тебя, — выдыхает Ваня в поцелуй. Пожалуйста, пускай это никогда, никогда не заканчивается.