Искупление для несчастных

Блэйд же знает, что Дань Фэн ничего не оставил — иначе и сам бы не превратился в чудовище, разве нет? Вариантов была масса, предположений и того больше, но все они оканчивались фиаско и новыми жертвами. Он, будучи ещё Инсином, помнит это. Блэйд чувствует, как дёргает мышцы бёдер, как поджимает живот и судорогой сводит плечи. Как бархатная пыль зала Церкви Исцеления ложится на полуприкрытые веки — от света глазам теперь до раздражения, до лопнувших капилляров в уголках глаз больно. Губы берёт сухая усмешка — он кто-то ночной, предпочитающий тень? Как иронично, если учесть, что он всегда следовал за спиной своих господ. Которых было всего двое за всю жизнь. Наверное, он состоялся как рыцарь, если смог хоть сколько-то защитить их… Жаль, не до последнего вздоха, как и полагается, в чести славного боя. Блэйду не хватает воздуха в лёгких, его душит жар. Ему кажется, что если бы не Дань Хэн, то превращение произошло бы в разы быстрее. Изощрённая пытка. Горькая, как мазок валерианы по корню языка, как застарелая ржавая кровь. Он знает, что не будет помнить серо-лазурных глаз и тонкую линию губ, ворох коротких волос и невероятное, ошеломительное упрямство. Они не переиграют друг друга, ведь Блэйд уже проиграл. С волос сыпятся золотые листья. Блэйд — станет Мерзостью. Наверное, останется здесь, охранять бездушный белый мрамор Алтаря и глухо выть, вторя бесконечному голосу хаоса утонувшего в пучине крови города. Ему бы немного… совсем чуть-чуть, чтобы проститься. Ноги деревенеют и не слушаются, чтобы подойти к зовущему Дань Хэну. Блэйд опасается, он не знает, в какой момент в голове дёрнет спусковой механизм, но предугадывает тяжесть последствий. Меч сухо волочится по полу, остриём целует хлад и камень. Блэйд не смотрит Дань Хэну в глаза — в разбитом зеркале он видел, что зрачки сузились до толщины иглы, а радужки помутнели. Вероятно, отвратительное зрелище. Не для его спутника. Блэйд тяжело, обречённо опускается вниз, приземляясь почти ударом колена в пыльную гладь своей могильной плиты. Он кладёт к ногам Дань Хэна свой неаккуратный, облупленный десятком боёв меч — кровь врагов прочными бурыми жилами въелась в трещины стали. Когда-то это было красивое оружие, что сделал он сам. Блэйд опускает голову, и прядь волос, подёрнутая чешуёй золотых листьев, скользит по его плечу, бессмысленно повисая кистью. — Прими мой долг как славную службу. «И, если я того был достоин, то отпусти меня с честью». . Хочется предотвратить эти глупые, никогда не нужные рыцарские жесты, потому что только по одной дрожи напряжённых плеч Дань Хэн видит, с какой болью даётся Блэйду каждое движение. «Зачем же ты так не жалеешь себя…» Никогда не жалел. Мрамор алтаря возвышается над Блэйдом отвратительным надгробием, и Дань Хэн не хочет видеть ни его, ни намёки, что он порождает, но нужно выстоять еще одну грёбанную минуту, потому что необходимо хотя бы раз сделать так, как просит Блэйд. И тогда Дань Хэн замирает возле алтаря, каменяя, как проклятый мрамор, потому что ни у одного живого человека не хватит выдержки безучастно смотреть на это. — Принимаю твою службу как величайшее счастье, — говорит он так спокойно, как только может. Достаточно ли его благодарности, чтобы отплатить хотя бы сотую часть всей неоценимой помощь? Хватит ли одной минуты, чтобы передать траурную торжественность, от которой его тянет блевать? Этого достаточно? Можно уже отпустить себя и всё, что он так долго тащил? Можно, наконец, сдаться? Дань Хэн отсчитывает одну минуту и с тихим вздохом опускается на колени рядом, откладывает меч в сторону и тянется вперёд, чтобы заключить в самые осторожные и хрупкие объятия из возможных. — Но, прошу, побудь со мной еще немного. Не как рыцарь… Он запинается, сглатывает нервно и говорит то, что еще никогда не было озвучено: — А как тот, кого я люблю. Ему вовсе не противно прикасаться к Блэйду, из тела которого тянутся ветви, увенчанные золотыми листьями. Он лишь старается не повредить ни одного ростка, осторожно оглаживая плечи и спину, а, отстранившись, вглядывается в лицо с непозволительной для себя нежностью и любовью. Если в этом мире нет спасения, то тогда он сам станет тем миром, в котором оно будет. Дань Хэн вновь тянется ближе, касаясь тонких, потрескавшихся губ осторожным поцелуем. В каждом движении, в каждом намерении движения есть только нежность, так долго сдерживаемая и, наконец, свободная от бессмысленных теперь ограничений. Сколько времени у них осталось? Дань Хэн будет корить себя за это всю оставшуюся жизнь, но прямо сейчас он слишком слаб, чтобы уйти из Церкви. Слишком любит, чтобы оставить Блэйда одного. И слишком многое не успел выразить и отдать, чтобы отпускать драгоценные минуты нерастраченными. Обхватив его лицо руками, Дань Хэн всматривается в каждую чудовищную черту, рвущуюся наружу, но видит Блэйда, и целует его снова, отчаянно и обречённо, прерываясь лишь затем, чтобы сказать, глядя в глаза: — Прости мне мои желания и мои чувства, но я не могу оставить тебя. Не сейчас… Нет, никогда. . Облегчение накатывает волной, солёным прибоем целует ослабевшие ноги — он умрёт с достоинством, как полагается славному воину, истинному защитнику и преданному исполнителю воли господина. Наставник был бы горд за него. Если бы был к этому времени жив, вероятно. Это ли не величайшая радость для того, кто возложил пламя жизни к постаменту воинского служения? Боль сжимает сердце и тянет так сильно, что Блэйд невольно перетирает челюстями между собой, стёсывая новоявленные клыки. Он не обвиняет малодушно Дань Хэна в том, что тот сдаётся — это ожидаемо, чёрт возьми, ведь он и сам уже сдался, и сделал это гораздо раньше. Наверное, тяжело волочь на своих плечах столь сложную ношу, чтобы не получить ничего в конце, кроме терпкого разочарования. Уходить не хотелось, тропами в глубины сознания, теряя то моральное достоинство, коим Блэйд возносил себя над головами слабовольных чудовищ столь долгое время. Но они сделали всё, что могли. Меч отъезжает в сторону, коротко звеня лезвием — освобождает место для Дань Хэна. Блэйду кажется, что его трясёт, и он не может понять, то ли отблеск заразы дотянулся до сокровенного сердца, то ли от переполняющих его чувств. Близости тепла тела, ускользающего из пальцев навеки. Он не обещает помнить — он не может. Он не обещает даже плакать по ушедшим дням ужаса, проведённым вместе, но обещает выть, горестно и тоскливо, выталкивая крик из гортани как можно выше в медные небеса. «Тот, кого я люблю». Блэйд вздрагивает, как от удара, хлёсткой пощёчины, и в волосах волнуется проклятое золото — ему ещё больнее. Так малодушно сейчас не держать лицо, растрескаться и обнажить всё разом: страх, боль, омрачённое скорым прощанием счастье, коего Блэйду никогда было не постичь. Дань Хэн касается губами обескровленных губ, словно святыни, а не мерзкого чудовища, и дышать становится невозможно. — Я погублю тебя. Исступлённый шёпот в губы. Сердце его сочится золотым ядом, сладким привкусом на губах, дрожью, нежностью и отчаянием. Блэйд вцепляется в него, как в последний шанс, неумолимо целует — больше милости не будет. Это их первый — и последний поцелуй. Нужно оттолкнуть, не принять тех чувств, не обнажать собственные, потому что так Дань Хэну будет легче дышать, когда стены Церкви Исцеления за его спиной содрогнутся от воя. Блэйду нужно перестать жалеть себя сиюминутно, жалеть то, что они никогда больше не проживут вместе. Поступить так, как должно по наложенным обещаниям чести и совести. Слова сохнут в горле, в уголке губ в поцелуях скапливается золотистая слюна — Блэйд уже отравлен этим ядом, он резко отворачивает лицо, чтобы не замарать того, кого любит, этой Мерзостью. Не оставить на нём отпечатков такого испорченного, извращённого себя. — Уходи, когда почувствуешь… изменения. Ради меня. Собственный голос дрожит и кровоточит горечью, желчью, любовью — он ловит руку Дань Хэна, и нежно, так трепетно, снимает по пальцам жёсткий каркас перчатки, чтобы прижаться замаранными губами к костяшкам. Сердце дрожит от того, какие они обманчиво тонкие, как нежные синие вены смотрят на него сквозь кожу. Что-то в голове, большое и распирающее жёсткими боками, предлагает укусить, надломить оболочку плоти и вкусить кости, но Блэйд, клыками раздирая изнутри мякоть щеки, целует внутреннюю сторону ладони, собирая отметины натертостей от оружия. Горько, как первый скользящий удар копья. Страшно, как первая срубленная голова. Ласково, как первый неловкий поцелуй. Блэйд отчаян, ему нужно скрывать, но он обнажает, стараясь впитать в себя всё и сразу в нелепой глупой надежде, что когда он станет чудовищем, то запомнит хоть что-то. Пусть в океане боли и ярости останется тихий остров упрямого взгляда, острых костяшек и этого заветного «люблю», которое им не прожить вместе. . Блэйд просит невозможного, и Дань Хэн не может ответить ему. Потому что пообещать такое — всё равно что солгать, а он не готов омрачать ложью их последние минуты. Он и так врал слишком много и долго, и если в конце пути можно хотя бы просто смолчать… Дань Хэн давит горькую усмешку, такую же обречённую, как поцелуй и каждое прикосновение губ к его холодным пальцам. Блэйд ведь догадается о его решении, но… пускай это будет той немногой слабостью, которую он себе всё же может позволить. На костяшках пальцев после каждого поцелуя остаются кровавые следы, Дань Хэн видит их и старается не думать, почему крови так много. Сколько ударов ещё успеет свершить Колокол Хора, сколько поцелуев он сможет запечатлеть на тонких губах, прежде чем узнавание померкнет во взгляде напротив? Высвободив руку так аккуратно, как только мог, чтобы не зародить резким жестом ненужных мыслей, Дань Хэн снова скользит ей по краю лица, пытаясь не думать о том, что сейчас запоминает так каждую черту, каждую морщинку и шрам, что вплавляются в подушечки пальцев. В мире непрекращающегося кошмара счастье не может выжить, а их путь был обречён, как обречена каждая секунда и каждое прикосновение, но пока они рядом, а значит, конец света ещё не настал. Он больше не отрывается от обескровленных губ, с каждым поцелуем чувствуя безжалостную остроту клыков. Их кровь мешается, кажется, изодранных ран становится больше в разы, и приходится чаще сглатывать, чтобы не захлебнуться от собственной же крови. Дань Хэн жмурится, но так коротко, как только может, чтобы и этим не породить сомнений и страха. Руки торопливо тянутся к сложным петлям чужого камзола, распутывая каждую застёжку так кропотливо, будто эта одежда ещё может когда-то пригодиться. Дань Хэн не думает, он заставляет себя потеряться в лёгкой, но головокружительной боли, стоящей к счастью сейчас ближе всего, что он когда-либо мог испытать. Он чувствует, как под его пальцами обнажённое тело покрыто тонкими трещинами, сквозь которые скоро прорастут золотистые лозы, и ему нечего им противопоставить. А потому остаётся только умолять отсрочить неизбежное, подождать ещё одну минуту, которой, конечно, не хватит, но без которой можно умереть в одночасье. Мрамор алтаря давит на плечи надгробием общей могилы, и Дань Хэн вскидывает взгляд вверх только на одно мгновение. Жертвенный стол, свечи, десятки их, и безмолвные статуи, тянущие руки к спасительному яду. Сейчас он и сам готов вознести молитву кому угодно, Великим, богам других народов или всему сущему, лишь бы хоть кто-то услышал его мольбу, обречённую на забвение. Дань Хэн закрывает глаза, отказываясь и дальше видеть убранство церкви. Одним движением локтя он смахивает на пол мешающиеся свечи, а затем подхватывает на руки Блэйда, помогая встать. Это всё должно было быть не так, чёрт возьми, у них же было время, и были ночи в покинутых домах и трактирах, где можно было найти хоть какое-то подобие постели. Всё должно было быть иначе, но он опоздал, и потому остаётся только извращённое богохульство как лучший ответ всех, кто не был услышан всевышними. Дань Хэн теряется, на мгновение замирая в подобии нерешительности, но затем мягко давит на обнажённые плечи, касаясь их там, где ещё не видно сеть сияющих трещин. Он готов к отказу, он будет рад провести последние минуты, целуясь иступлённо, как обезумевший, но отчаяние набатом крови стучит в ушах, и он не может лгать себе, что до боли хочется большего. У них почти не осталось времени, но пока звонит колокол, весь чёртов мир принадлежит им одним. Если только… Дань Хэн смотрит в узкие зрачки любимых глаз, безмолвно спрашивая то, что сейчас единственно важно. Если только Блэйд захочет его с ним разделить. . Он умрёт в слепой агонии угасающего сознания — но с именем на губах, что зародится влажным шёпотом и превратится в крик. Крик смерти и крик нового рождения в новом, извращённом качестве. Больно. Не хрупкому в масштабах Великих телу, но сердцу, каждому крошечному атому души, когда их губы сталкиваются в новом поцелуе. Блэйд старается запомнить расстрел изгиба смоляных бровей, каждую черту и каждую едва заметную морщинку на бледной коже. Незнакомое чувство, подобно смерти, неутомимо зарождается в груди непрошенным гостем, где-то ниже по плотному полотнищу поджарого живота, когда руки Дань Хэна путаются в завязках и пуговицах камзола. Невидимо когти скребут по жёсткой ткани, вспарывая нежную вышивку ликориса, стоит холодной от волнения ладони коснуться золотой трещины, рвущейся извне. На мгновение вспыхивает привычное раздражение — глупец! Дань Хэн гладит дикого зверя, чью кровь отравило вирусом бешенства, а не бежит подальше в страхе. Раздражение тонет в кислоте нежности и, к стыду на кончиках ушей, неуверенности; белая рубашка ползёт вниз по плечам, обнажая острые ключицы, а Блэйд понимает, что он не то что неопытен для подобного вида выражения любви — он как портной, впервые взявший в руки полуторный меч. Он опасен. Расшитый камзол крылом ворона ложится на алтарь, прикрывая ощеренные пеньки сброшенных свеч. Блэйд смотрит неуверенно, и в глазах его голод болезни терпко мешается с обнажённой, уязвимой любовью. Опирается на гладкий камень, укрытый саваном ткани, и прижимается лбом ко лбу Дань Хэна, склонившись. На тонкой спине лопатки жаждут крыльями прорвать кожу, увивая бледное полотно паутинами золота. — Я уже говорил, что ты сошёл с ума? Язык, умасленный поцелуями, еле ворочается во рту, а глаза утопают в солёной свежести горестного взгляда. Блэйд дёргает ногой, подвешенной в воздухе как висельник, и выуживает кинжал из тайного кармана в голенище длинного сапога — багряный камень в эфесе приветливо подмигивает в танцующем пламени свечей. Рука привычно, играючи подбрасывает оружие в воздухе, перехватывает по лезвию, рукоятью к Дань Хэну. — Его длины хватит, чтобы достать до сердца. Пояснения не нужны, принять смерть от рук возлюбленного — лучшее спасение для души. Скрипучие шестерни в голове припоминают юность, где Блэйд видел непристойную девицу на сеновале в объятиях жениха, и он упирается острыми коленями в бока Дань Хэна, после обнимая его ногами за бёдра, чтобы неуверенно притянуть к себе ближе в немом согласии. . Он явно решил напоследок свести его с ума, ультиматумом выставляя одну невыполнимую просьбу за другой. Дань Хэн не может уйти и бросить, как не может лишить его жизни. То время, когда они убивали друг друга бессчётное количество раз, уже в прошлом, они слишком многое прошли и прожили вместе, чтобы… Чёрт возьми, да он просто слишком любит этого невозможного человека, по какой-то иронии назвавшегося его рыцарем. И не сможет прервать его жизнь даже по просьбе и даже для своей мнимой безопасности. Но он должен принять этот клинок, и Дань Хэн смыкает пальцы на рукояти мизерикордии, откладывая её на край алтаря. Пускай Блэйд думает, что он может дотянуться и обязательно дотянется, когда придёт время, пускай вообще фантазирует себе что угодно, сейчас это уже неважно, потому что Дань Хэн давно смотрит не на кинжал, а на кончики покрасневших ушей, на отведённый взгляд в глупой попытке скрыть смущение. Сердце переполняет щемящей болью и нежностью, больше можно не пытаться сдержать их, наоборот, отдавая всецело, но чувст так много, что Дань Хэн просто боится в них утопить. Скрещенные за спиной ноги недвусмысленно намекают на желаемое продолжение, и приходитися отвлечься на шнуровку высоких сапог, на, черт бы их сейчас побрал, подвязки, и когда подрагивающие от смеси страха и предвкушения пальцы доходят до пряжки ремня, Дань Хэну хочется взвыть и порвать всё тем самым клинком милосердия. Потому что нет никакого милосердия тратить оставшиеся крупицы времени на одежду, но Дань Хэн и здесь не позволяет себе грубой поспешности, лишая одежды так, будто в этом тоже были какие-то нелепые ухаживания. Потому что сколько бы Блэйд не призывал его расчётливо подходить к использованию его силы и присутствия, сколько бы не язвил презрительно о самом себе, всё равно не мог переубедить Дань Хэна в его намерении сохранить бережную почтительность к своему спутнику. Даже сейчас, на пороге перерождения, сотрущего любые границы человечности. Но это ведь будет потом, в другой жизни, ином мире. А здесь и сейчас Дань Хэн склоняется над распростёртым на алтаре телом, до кончиков пальцев покрытым вязью трещин и пробивающихся ростков. Хочется целовать каждый сантиметр кожи, забирая себе хотя бы частицу боли, и Дань Хэн целует, проходясь губами от колена вверх до ключиц. Запоздало приходит мысль, что, наверное, Блэйд никогда и ни с кем не вступал в связь. Это заставляет отвлечься, чтобы найти глазами позолоченный сосуд елея, по счастливой случайности не сброшенный им минутой ранее. Окунув пальцы в терпкое масло, он склоняется над Блэйдом, жертвой раскинутым на бездушном мраморе. — Да, я сошел с ума, — горячий шёпот звучит громче отчаянного крика. — Но именно ты — причина моего сумасшествия. Проговорить это губы в губы, как величайший секрет, и запечатлеть поцелуем, пока пальцы осторожно обхватывают член, смягчая маслом скользящие движения. Касался ли себя Блэйд хоть когда-то, или же это тоже входит в бессмысленные рыцарские запреты? Не обременённому подобными кодексами не понять, но Дань Хэн догадывается о неискушённости своего спутника, ловя губами каждый новый вздох. Проклятие великой крови начинает сочиться из расходящихся трещит золотистым ядом, и, ни на секунду не забывая о ласках, Дань Хэн сцеловывает его, языком очерчивая каждую рану. Свободная рука гладит впалый живот и проступающие рёбра, тоже запоминая их с каждым прикосновением, Дань Хэн спускается ниже, только в последний момент останавливая себя от задуманного. Нет, на подобное уже не осталось времени, и даже не из-за скорого обращения: Дань Хэн чувствует несдержанность чужого возбуждения, а потому отстраняется, в прощальном жесте пройдясь кромкой пальцев по всей длине. И всего на мгновение Дань Хэн позволяет себе заглядеться, жадно изучая каждый изгиб тела, старый шрам и новую рану. — Красивый… — звучит на выдохе, тихо, словом, сказанным для самого себя, но своды церкви многократно множат его, делая всеуслышанным. Но они здесь одни, а для Дань Хэна, кажется, не существует даже самого себя, и пока получается игнорировать собственные желания тела, он вновь и вновь будет склоняться на Блэйдом с немым обожанием, что едва ли можно выразить одной лишь лаской или поцелуем. — Расслабься сейчас… — он просит сдержанно, и нежно гладит по волосам, аккуратно убирая пряди с лица. — Ради меня. Вновь зачерпнув масла, Дань Хэн ведёт руку вниз, и капли елея небрежно растекаются по телу, мешаясь с золотистым ядом. Он ловит чужой взгляд, не берясь предположить, насколько тёмным и тяжёлым является собственный, и, случайным касанием огладив внутреннюю сторону бёдер, мягко надавливает на вход. . Блэйд хочет верить, что когда настанет чёрный час точки невозврата, Дань Хэн всё сделает правильно. Всего один удар мизерикордией, ломающий остов грудной клетки, острым лезвием разрывающий сердечную мышцу, и его господин сможет уйти безбоязненно, не оглядываясь на обезображенное тело, брошенное на алтаре в краткий период между смертью и воскрешением. Он никогда не считал себя красивым и заслуживающим интереса в плоскости сексуального влечения, особенно теперь, когда болезнь медленно разъедала кости и лущила жилы — обнажённая кожа густо усеяна шрамами тренировок, побед и свершений, впалый живот нежно вздрагивает от прикосновения руки, бёдра, мурашась от дуновения сквозняка, сжимают пояс любовника сильнее, длинная смоль волос рассыпается текучими волнами по алтарю. Блэйд никогда не считал себя достойным, но он цепляется за плечи Дань Хэна, воспалённым разумом требуя безграничное внимание — настоящая дерзость, за которой не следует закономерный итог. Наоборот, их губы смыкаются до боли в крепости поцелуя, и каждый жест внимания к себе так греет усталое, испуганное, но влюблённое сердце. В поцелуях можно забыть о подступающем безумии, ведь перед глазами растекается лавой что-то совершенно, качественно иное. Тошнота подкатывает к горлу золотым соком, обжигая гортань и желудок болезненным спазмом — Блэйд сглатывает кровавую пену, неловко обласкивая собственным языком ласку Дань Хэна, не выказывая дискомфорта, лишь брови надламываются мимолётной хмуростью между ними. Дань Хэн шепчет признания, их бесконечно много, от любви до обоюдного безумия от чувств, а Блэйд задыхается. Это отдаётся в больном, прогнившем сердце нежностью, когда он вплетает узловатые длинные пальцы в шёлк тёмных волос. Хочется попросить Дань Хэна запомнить его таким, однако, едва пальцы смыкаются на стволе члена и скользят вниз по длине, Блэйд резко откидывает голову назад, с глухим шипением обнажая шею. Незнакомое удовольствие прожигает и стягивает в узел, заставляя колени уязвимо вздрогнуть от маслянистого скольжения. Блэйд глухо чертыхается, одной рукой вцепляясь пальцами в край алтарного ложа. Их Орден, очевидно, придерживался мнения, что воздержание и общая сдержанность значительно увеличивают силы мужчины, а потому, кроме утренних поллюций по причине их естественности, ничего положено не было. Наставник говорил обтекаемо насчёт этого, что невозможно достигнуть идеальности в самоконтроле там, где сознание лишено законных прав. Люди несовершенны, они не могут не спать или же управлять снами. Сейчас всё это не имеет смысла — Наставник мёртв, а Блэйд роняет в жаркий воздух короткую россыпь глухих стонов, стоит подушечке большого пальца зацепить уздечку. С влажной от елейного масла головки члена мягко сочится золото, растекаясь по пальцам Дань Хэна, и это было бы красиво, если бы происходило в других обстоятельствах. — Ты сегодня… полон абсурда. В ответ на реплику о красоте Блэйд пытается язвить в своей равнодушной манере, но маска лопается подобно коже под натиском золота, демонстрируя истинное смущение — и исступлённое обожание на дне багряных радужек. Дань Хэна хочется целовать до удушья, каждый сантиметр кожи, пока есть хоть призрачный шанс любить его, но… Блэйд ложится лопатками на алтарь и поджимает жёсткие косые мышцы живота, когда пальцы гладят его ниже, ласково скользя по маслянистой плёнке. Он напрягается, вопреки словам Дань Хэна, и к своему звенящему в висках ужасу, краснеет в скулах. Об этом не грезилось даже в самых сладких мечтах, кажется, что это обман агонизирующего разума, а Блэйд и рад обманываться, когда заставляет себя расслабиться. Тонкая бязь коротких волосков на затылке поднимается дыбом, когда Дань Хэн погружается всего на одну фалангу, после проскальзывая вглубь — крепко стоящий член дёргается от накатившего возбуждения, пока Блэйд торопливо выдыхает через нос, уязвимо поджимая губы. — Дань Хэн, ты можешь быть грубее, не церемонься со мной. . Такая безотчётная храбрость Блэйду к лицу — Дань Хэн понимает, что тот готов согласиться на что угодно, если это будет исходить от него, и от осознания неслабо ведёт. Он ведь не может знать, насколько болезненными могут быть ощущения, а всё равно шагает в этот омут, очертя голову. Невозможный. Дань Хэн не спешит продолжать, давая время привыкнуть к незнакомым ощущениями. Медленно совершая поступательные движения, он лёгким касанием надавливает на предстательную железу, неотрывно всматриваясь в лихорадочный блеск алых глаз. Смущение и растерянность, так не свойственные Блэйду, украшают его лицо заметным румянцем, и уже за одно это Дань Хэн готов сделать что угодно, лишь бы не нарушить это мгновение случайной болью. — Могу, — соглашается он коротко. — Но не хочу. Он вновь изучающе водит рукой по впалому животу, ногтями прослеживая сети трещин и словно бы специально игнорируя слишком сильное возбуждение. И только когда приходится добавить второй палец, он благосклонно обхватывает член, проведя по всей длине и позволив снять хотя бы малую часть напряжения. Удивительно, что выдержки Блэйда до сих пор хватает, чтобы так упорно сражаться с собственным телом. Невозможный. — Молодец, ты очень хорошо справляешься… Дань Хэну кажется, что он практически рычит эти слова, насколько садится голос, отдавая глухой хрипотцой. Контролировать себя становится всё сложнее, он замечает это по резкости движений, по тому, как жадно вгрызается пальцами другой руки в подвздошную кость, царапая худые узкие бёдра. И дальше игнорировать свои желания становится почти нереально; срываясь на тяжёлое дыхание, Дань Хэн вводит третий палец, тут же смягчаясь в попытке извиниться. На мгновение движения снова возвращаются к плавности, а сбившееся дыхание восстанавливается тремя долгими выдохами, что позволяют окинуть Блэйда коротким взглядом, ещё хранящим остатки рассудка. Тонкие поджатые губы, волосы, разметавшиеся по алтарю, и этот взгляд, полный обожания и восторга… Даже сейчас. Особенно сейчас. Не-воз-мож-ный. Дань Хэн резко расстёгивает пряжку ремня, понимая, что больше не может играть в благородство первой брачной ночи. — Хочу взять тебя на это проклятом алтаре, — шепчет он как безумный. — Здесь и сейчас. И, приставив головку ко входу, резко входит на всю длину, давя тихий протяжный стон. . В голове ещё что-то кружится — наверное, жалкий остаток здравого смысла пытается достучаться до обладателя, напоминая о возможности скорого обращения в нечто нелицеприятное и опасное. Это мешает расслабиться, царапает тупыми когтями подкорку, и Блэйд моляще сам себя утешает загадочным блеском мизерикордии, замершей в ожидании своего часа на краю алтаря. Он склоняет голову к плечу, ловя взглядом янтарный блеск свечи на лезвии. Пахнет горящим воском, приторным елеем, золотой кровью и Дань Хэном — этот терпкий, возбуждённый запах забивается в ноздри, забирается поглубже в горло, обласкивая гортань, и кутает тревожный разум в липкое, тёплое марево. Блэйд чувствует мерное движение внутри, растягивающий толчок пальцами, и отмирает, неуверенно приподнимая бёдра навстречу движению. Подушечкой пальца Дань Хэн лёгким давлением резко выбивает из лёгких воздух, заставляя содрогнуться и уязвимо дрогнуть коленями — волна удовольствия неожиданно бьёт своей внезапностью. С губ падает в разгорячённый воздух первый полузадушенный стон, приправленный удивлением. — Что… Блэйду сложно представить, что может принести для мужчины подобного рода проникновение, это не освещалось в кругах Ордена, не обсуждалось воочию и даже случайно ухваченными в потоке событий шепотками, а книг подобного содержания он никогда не читал, разумно лишая себя дополнительного искушения. Теперь воздержание не играет роли, а новые открытия кружат голову похлеще самого крепкого вина. В попытке ухватить ещё того удовольствия бёдра вскидываются рефлекторно, стремясь получить больше. Пусть Блэйд и поморщился, за зубами сдерживая колкость «я не девица на выданье», но Дань Хэн аккуратен и нежен, и это где-то глубоко в грудине отдаётся щемящим теплом. Даже в такой ситуации, когда Блэйд не запомнит боли всё равно, его не берут резко и грубо, как портовую девку за углом таверны, а ласкают, гладят и нежат, покачивая на колких, почти удушающих волнах размеренного удовольствия. Даже такого хватает, чтобы он начал извиваться, измученный комком, скрутившимся внизу живота. Третий палец проскальзывает ощутимо, растягивая на границе болезненности, но Блэйд не позволяет себе и капли недовольства, приторно часто выдыхая, когда его члену, дрожащему от возбуждения, уделяют внимание, сглаживая терпкость принятия. Ему, не искушённому сексом, нужно совсем немного, чтобы узел проволоки в паху размотался пружиной, а потому клыки вгрызаются в мякоть внутренней стороны щеки, раздирая до крови, чтобы оттянуть момент вспышки наслаждения. Ему кажется, что стоит только позволить, как всё закончится, момент будет разрушен, поэтому Блэйд честно, искренне пытается. Задыхается, поджимает пальцы на ногах, затылком трётся о алтарный пласт, сгребая головой небрежно наброшенный камзол. Дань Хэн красив. Эту его сторону представить было трудно, но Блэйд хватается за потемневший от возбуждения взгляд, теперь напоминающий глубокий омут, за резко заострившиеся черты лица, придающие аристократичной хищности, за искусанные, растревоженные поцелуями губы. Блэйд — счастливый человек, среди многих несчастных, оставленных позади, одаренный любовью этого невозможного человека, разделивший с ним постельное ложе. Насколько это было возможно в их положении. Умереть после такого действительно не страшно. Ощущение давления внутри исчезает, следом принося пронзительный звон пряжки — горячая капля пота скользит по виску, сцепляя тёмные волосы. Блэйд снова шипит в ответ на безумные речи, и тонкие зрачки против воли чудовищности расширяются, утопая в кровавом золоте. Ноги дрожат, осушаются губы и сохнет язык, тотчас увлажняясь слюной нетерпения. — Так возьми! Первый толчок отзывается болезненным спазмом, заставляя выгнуться в хребте и впиться в камень ногтями. Не нестерпимо, чтобы пытаться увернуться и закрыться, но так неожиданно и много, что удивлённый всполох вскрика встаёт поперёк горла, превращаясь в жалкий хрип. Это не похоже на пальцы, вообще ни на что не похоже, но резкость и чувственность внутри отзываются трепетно и правильно ощущением присвоенности. Кажется, у Блэйда разом сводит все внутренности, когда Дань Хэн на грани слышимости стонет, и в моменте он пугается, что это обращение, но тело не слушается, не вторит мольбе и резкому удовольствию, пронзающему живот, ползущему вверх по грудине. Блэйд содрогается, роняя почти обескураженно несколько неприкрытых стыдливых стонов, когда кончает себе на живот. Лишь от того, что Дань Хэн вошёл, распирая его изнутри. Кружится мягкостью голова, отдаваясь сладким напряжением в ногах, но Блэйд агрессивно давит коленями Дань Хэна под рёбра и жмёт к себе ближе, оскаливая заострённые зубы в нетерпеливом рычании: — Не вздумай остановиться! . Дань Хэн ловит каждый тихий вздох, так старательно спрятанный от него, и от этого становится немного горько, словно удовольствие неполноценно, а его умения разочаровывают, но он чувствует мелкую дрожь, которую невозможно скрыть, видит, как тщетно пальцы пытаются вцепиться в мрамор алтаря, скользя и хватая полы камзола. Даже сейчас Блэйд пытается утаить от него истинные чувства и свои желания, но несгибаемая выдержка всё же предаёт своего владельца, когда он уверенным слитным движением входит в него, выбивая хриплые стоны и явную дрожь оргазма. Блэйд кончает от его ласк, от его движений и на его члене, и от этого приходится сдержать самого себя, потому что увиденное заставляет грубо ускориться, а услышанное… О, Великие и боги всех миров, он никогда, ни в одном сне, не мог представить, что Блэйд может отвечать ему так. Что это — приказ господину? Или смелая просьба на грани отчаяния? Дань Хэн чувствует необъяснимый восторг, обожание и такую любовь, что становится сложно удержаться в пределах разумного. Хочется присвоить и обладать, заявить свои права всецело и всеобъемлюще, и от этого невозможного сбежать, когда в голове по-прежнему звучит неожиданно властный голос Блэйда. Положив обе руки на бёдра, Дань Хэн направляет и контролирует, распоряжаясь каждым новым движением и каждым испытанным чувством. Он жёстко насаживает Блэйда на себя, убыстряя темп и сокращая амплитуду. Собственное возбуждение становится почти невыносимым, но он заставляет себя подождать, когда кладёт руку на вновь возбуждённый член. — Кончи для меня ещё раз. — Он тоже умеет приказывать. — Сейчас. Немного внимания, совсем не похожего на прежнюю ласку, всего несколько движений сомкнутых в кольцо пальцев, скользящих по всей длине, и он снова подхватывает Блэйда под бёдра, грубо вбиваясь в него резкими, остервенелыми движениями. Он был первым, кто довёл его до оргазма, и он будет первым, кто присвоит его себе всецело, без остатка, выбивая стоны, которые уже невозможно сдержать. И, черт возьми, это лучшее, что слышали эти церковные стены. Лучшее, что слышал он сам. . Всё происходит в сумбурном танце, когда Дань Хэн, словно прислушавшись к дерзкому приказу Блэйда, не терпит ни секунды, сразу набирая плотный, быстрый темп. Тело отзывается жалобной судорогой, разнеженное после оргазма, дрожит и плавится, вызывая желание ускользнуть от происходящего, вытолкнуть из себя крепкое, частое движение, бьющее по всем нервным окончаниям сразу. Это практически больно. Тело сопротивляется, но разум вопит меж висков в первородном восторге, заставляя бёдра подкидываться против воли, насаживаясь сильнее и глубже настолько, что горло сжимают невидимые тиски — сквозь пухлую вату марева чрезмерного удовольствия собственный голос слышится смутно, едва различимый в возгласах, но догадаться нетрудно, что это не шёпот, а настоящие, ничем не прикрытые стенания. Дань Хэн, подгоняемый наслаждением и похотью, неумолим как крепкая удавка на шее, пальцы его сжимают худые бёдра, одолеваемые непослушной дрожью, удерживая на месте в жесте непогрешимой власти — Блэйд готов подчиняться, когда слышит жёсткие удары бёдрами о собственные ягодицы с каждым поступательным движением. И всё же он задыхается, скулит, мечется по алтарю, распятый хитросплетением чувств и ощущений, хрипит почти жалобно — «медленнее, не так… быстро…», когда Дань Хэн подхватывает его под поясницу и насаживает на себя рывком, не давая и глотка спасительной передышки. Положение незримо меняется, теперь член плотно ударяет по чему-то внутри, дарующему странное, желанное удовольствие — с каждым толчком, заполняя до краёв, импульс электрическим током проскакивает вверх от низа живота, что Блэйду кажется — сморгни он с ресниц терпкий пот, как увидит вспыхивающие искры. Стенания, недостойные рыцаря, обрываются, сменясь на череду рассыпанных в воздухе полноправных стонов, он выгибается в спине, изломанный истомой искреннего довольства, когда одной рукой слепо нащупывает Дань Хэна, очередную пряжку его костюма, посеребрившую крепкий жёсткий ремень, и тянет к себе ближе, заставляя наклониться — так, как возможно в подобной позе. Блэйд расхристан, совершенно растрёпан и измотан резкими рывками, выбивающими из него последние крохи самообладания, будто там оставалось хоть что-то, бесстыже разводит ноги, уязвимо позволяя Дань Хэну ещё больше свободы, ещё больше глубины, от которой всё внутри сворачивается и истекает золотистым ядом. Он дёргается, поджимая пальцы на ногах, ловит пересушенными губами воздух, уже боле не пытаясь сдержаться ни в чём, от удовольствия до надломанных напряжением бровей, когда пальцы Дань Хэна обхватывают вновь крепко вставший член. В этот раз без эфемерной нежности, движение кисти жёсткое, приправленное плотным хватом, что Блэйд почти ломается об это, мечась между безжалостным ритмом и тяжёлой, властной лаской, выскребающей из него всё нутро. Он широко распахнутыми глазами смотрит в глаза склонившегося над ним Дань Хэна, цепляя взглядом тёмный, голодный омут, и мечется сильнее, не зная, куда себя деть — насадиться плотнее, оттолкнуть рукой в грудную клетку, обнять ногами или хаотично дрожать ими в раскалённом воздухе вокруг бёдер любовника, напряжённо поскуливая от переполняющих ощущений. Другая рука, та, что не впуталась намертво в ремень костюма Дань Хэна, слепо шарит по алтарю, пока не сжимает тонкий язык лезвия мизерикордии — боль, резанувшая сухую ладонь, не приносит облегчения или трезвости, наоборот, наполняет внутренний бушующий водоворот, выбивая за грань вместе с тяжёлым, переполняющим толчком, столь сильным и заявляющим право собственности, что терпеть нет никакой возможности. Кажется, Блэйда скручивает судорогой и того сильнее, чем предыдущей — он чувствует, словно оргазм из него выплёскивают почти насильственно, так желанно, что привстаёт на лопатки, выбигаясь в спине и сжимая бёдрами бока Дань Хэна сильно, желая прижать его к себе ещё ближе, слиться с ним в единое целое. Слишком чувственно и чувствительно, пальцы спастически сжимают мизерикордию крепче, продирая тонкий слой мышц до скрипнувшей кости, когда он кончает себе на живот снова, на пальцы Дань Хэна, сжимая его член внутри так сильно, будто не готов отпустить никогда. . Это похоже на сумасшествие и счастье. Дань Хэн уже не старается сдержать собственные стоны, больше напоминающие голодное рычание, внимания не хватает даже для контроля чересчур резких движений, наверняка причиняющих сильную боль. Блэйд просит быть медленнее, заполошно хватает за одежду, сводит брови в немой мольбе, но упрямо открывается ещё больше, не догадываясь, что этим сметает остатки рассудка до основания. Чёрт возьми, против такого он не может противопоставить никакую выдержку. Разрывающие изнутри желания присвоить и обладать туманят разум, и только на краю сознания Дань Хэн думает, что зверем должен обратиться вовсе не Блэйд. Потому что нет ничего человечного в бешеном темпе, в жёстких толчках и вгрызаниях пальцами в бёдра. Он ведь не хотел причинить ещё больше боли, но даже сейчас никакие муки совести не одолевают его, нет… Видя под собой такое податливое тело, Дань Хэн знает — ему это нравится. И когда Блэйд из последних сил притягивает его ближе, позволяя ещё больше прав на себя, Дань Хэн понимает, что от того, чтобы вцепиться зубами в открытую шею, спасает только неудобство позы. Остаётся только глухо рычать, сцепив зубы, ловить ладонями дрожь подступающего оргазма и благосклонно позволить кончить, обхватив член без обусловленной нежности. А затем, вновь подхватив под поясницу, прижать так близко и глубоко, что в зажмуренных глазах расцвели круги и звёзды. Если конец их мира был предрешён, то мир прекратил существование за секунду до катастрофы, замерев в миге вечного упоения.