Приемное отделение экстренной помощи

              Когда в Ёнджуна брызгает лидокаин из погруженного в голову пациента шприца, провода в его бедной черепной коробке искрят и сбоят, прерывая связь с реальностью на два мгновения. Первое принадлежит мысли о бессмысленности бытия и его решения расцвести прекрасным специалистом. Второе — вероятно, он заразится, уйдет в депрессию и покончит с собой. Скверная мысль, лишенная эмоционального зерна. Ёнджун осоловело моргает, разнося инородную жидкость по пораженному глазу, и смотрит на ординатора, минутой ранее не прислушавшегося к его мнению, почти обжигающе остро. Взгляд его — бликующее поле из бессчетных клинков, заточенных убивать. Ёнджун выдыхает. В груди набухает волдырь, переполненный желчью не озвученного ругательства. Он уходит в крохотную комнату, смежную с операционной, чтобы хорошенько промыть глаза, оставляя безмозглого и неуклюжего ординатора со студентом, вызвавшимся помогать. Ему-то повезло, едва ли намокло плечо халата, и никакая зараза ему не грозит. Всё-таки Ёнджун в бешенстве, как бы себя не успокаивал. А затем случается худшее. Ординатор, попутно зашивая резаную рану на голове, спрашивает у пациента: — Давно у Вас гепатит С? В глазах темнеет. В тех самых, атакованных невидимыми крошками вируса. Тем временем пациент никого не щадит. — Лет десять, наверное… — Лечитесь? — Ну-у… — тянет он, явно задумавшись, как бы так извернуть правду, чтобы не пришлось отбиваться от осуждающих взглядов врачей. — Лечусь, конечно. Точнее, лечился… Да… Я сейчас, вроде как, на ремиссии. «Вроде как?!» — молча беснуется Ёнджун. Черт бы побрал его глупую добросердечность. Не стоило соглашаться на волонтерскую деятельность даже не столько из прилагающихся плюшек, сколько из сострадания и какого-то нелепого, еще не сгнившего за годы учебы желания быть полезным всегда и во всем. Ёнджун собирается обвинить себя в случившемся происшествии, однако главный виновник корячится над простецкой ранкой уже битых двадцать минут, попеременно продевая нить под кожу и теряя ее. Идиот, ей-богу. Пациент тихонечко воет. Лидокаин едва справляется с обилием нервных окончаний и болью, передаваемой ими. Мужчину, конечно, жалко, но не больше Ёнджуна, претерпевающего внутренние катаклизмы из сотни безутешных мыслей. Болеть не хочется. Хочется свернуть шею нерадивому ординатору. Когда последний шов отпечатывается на клочками выбритой голове, Ёнджун осторожно накладывает бинты на сердечно изливающегося в благодарности пациента. Тот выходит из операционной, ненароком забирая с собой титаническое терпение Ёнджуна, и он, наконец-то, позволяет прорваться платине чувств. — Я говорил воспользоваться инсулиновым шприцом, но ты, садист, решил всадить в его голову пятиграммовый! И теперь я должен идти проверяться на сраный гепатит! — Не кипятись, в меня тоже попало! — Да плевать я хотел! — срывается на крик Ёнджун. Имеет ли он право так говорить с ординатором? Едва ли. — Ты в любом случае не планируешь работать по специальность, так нахрена сюда пришел?! — Следи за своим языком, пока я его тебе не отрезал. — Да ты и это сделаешь через жопу! Ёнджун вылетает из помещения, полыхающий яростью, весь взвинченный, перетянутый леской бессилия. Он злится, но злость эта прорастает куда глубже ранее минувшей катастрофы. Корни ее погружены в многолетние ледники молчаливой усталости. Если Ёнджун уйдет с головой под воду, он увидит последствия свершенного им выбора, и тогда легкие затопит крик отчаяния. Хотел ли он быть врачом? Хотел… Но спросите его во второй раз, и он запнется. Упадет в сомнение, как в спрятанный под листвой капкан, им же и установленный. В коридоре он налетает на еще одного ординатора-нейрохирурга. Окидывает не причастного к его горю врача свирепым взглядом и, ткнув в его грудь указательным пальцем, возмущенно полукричит: — Если бы ты спустился пораньше, ничего бы не случилось! Субин только ойкает, растерянно потирая фантомный ожог на груди, и, не успев опомниться, теряет Ёнджуна из виду. Этот парень… У Субина каждый раз от него голова идет кругом. За эти несчастные секунды их встречи он успел лишь подышать, да и только. — Что бы ни произошло, я на его стороне, — безапелляционно заявляет Кай, смачно хлопнув Субина по спине. Тот дергается и обороняется: — Да я еще ничего не успел сделать! Но какой в этом смысл, если дело касается Ёнджуна.

***

Погруженная в полумрак комната наполняется жизнью с приходом Бомгю. Сумка со сменной одеждой приземляется на еще с утра не заправленную кровать, туда же плюхается ее хозяин, счастливо прикрыв глаза. Проходит мгновение, прежде чем Бомгю, прищурившись, внимательно сканирует сгорбившуюся над раскрытым учебником спину соседа. Повременив, он все-таки спрашивает: — Что ты делаешь? Ёнджун отзывается не сразу. Голос его, загробный и отстраненный, резонирует со словами. — Пытаюсь найти причину смотреть на мир позитивно. — Звучит как заранее провальная идея. — Бомгю, — шипит Ёнджун, — не нагнетай! Тот смеется коротко и бодро. Его друг, будучи любителем драматизировать, способен составить Бомгю конкуренцию. — Так что случилось? С каких пор ты ищешь утешение в учебнике по инфекциям? Измученный вздох вынуждает чуть-чуть поднапрячься. Экзамены миновали, тогда что беспокоит Ёнджуна? — Как думаешь, какова вероятность заразиться гепатитом С при контакте слизистой глаза с лидокаином, секунду назад побывавшем в раневой поверхности пациента? И вот картина потихоньку начинает складываться. — Полагаю, кровь там была… — Была, — сокрушается Ёнджун. — Ну-у-у, что ж. По крайней мере, гепатит лечится, так что не унывай! — Бомгю, ты не делаешь лучше! — Я стараюсь быть честным! — Я твою честность знаешь на чем вертел? — Знаю-знаю, — мурлычет Бомгю и улыбается так сладко, что зубы сводит и кулаки чешутся. — Я тебя ненавижу, — сдавшись, обреченно бормочет Ёнджун, безнадежно рухнув лбом в раскрытый учебник. — За что это? Не я тебя заразил. Аргументировано, но бесполезно. Бомгю, не шибко умея поддерживать словами, решает дать время Ёнджуну еще немного повариться в мире инфекций, пока сам будет скупать ему утешительный приз в виде жевательных мишек, шоколадных батончиков, киндера с сюрпризом в виде игрушки и, как же без этого, клубничного милкшейка. Лишь одна мысль о списке предстоящих покупок вселяет в Бомгю энтузиазм. Ёнджун должен быть благодарен небесам за такого чудесного друга. Бомгю встает с кровати и, размявшись, шаркает к измученному Ёнджуну. Прижавшись к его плечу подбородком, заглядывает в учебник, вычленяя: «инфицирующая доза», «виремия», «хронизация процесса»… Страшные слова для и без того напуганного человека. — И давай вот о чем договоримся… — заговорщически тянет Бомгю, чтобы отвлечь поникшего Ёнджуна от самоистязания. Тот послушно отрывается от чтения, вперившись в друга с небывалой надеждой во взгляде. Однако не стоило забывать о том, что перед ним Бомгю, а не тот же Тэхён, к примеру. Милый, умный, добрейшей души Тэхён… — Из одной емкости не пьем, моими столовыми приборами не пользуемся. И, конечно же, не целуемся. — Да когда мы… Оно так не передается! — взрывается Ёнджун и, не глядя, хватается за ручку, как за будущее орудие убийства. — Да плевать. Хватит пользоваться моими вещами, ты, придурок. И уходит, беззаботно напевая песню себе под нос. У Ёнджуна вот мир рушится, а лучшему другу нет дела до этого… Ёнджун обязательно припомнит ему это в будущем. Обязательно!

***

В приемном отделении экстренной помощи бурлит жизнь. Ёнджун, спрятавшись за монитором рабочего компьютера, делается маленьким и незаметным, пока негодование Субина из-за не верно выставленного диагноза скорой медицинской помощью ежесекундно набирает обороты после каждой реплики фельдшера. Злой Субин, бесспорно, очень, и очень, и очень привлекателен, но за целостность чужого лица стоит побеспокоиться. — Была потеря сознания? — грохочет Субин на остатках терпения. — Н-нет… — лепечет фельдшер, предвещая страшную брань. — Тогда какого… У Субина нет фильтра. Он с чувством произносит каждое ругательство, едва ли не хватая мужчину за грудки в порыве всеобъемлющего гнева. Ёнджун держит врача за край хирургички, и, возможно, это касание — единственное, что заземляет Субина. Он бросает свой бейджик в фельдшера и рявкает, чтобы тот убирался. — Настоящий мужчина должен вести себя достойно… — напоследок доносится голос уязвленной гордости, и тогда Субин практически бросается через пост, но Ёнджун вовремя пресекает возможное преступление, крепко перехватив ординатора за пояс. И держит изо всех сил, будто от этого зависит жизнь. Собственно, так оно и есть… Тем же вечером, под умиротворяющую мелодию разогреваемой пищи, насупившись, с хмурой складкой меж бровей Субин вполголоса ворчит: — Настоящий мужчина… Передразнивать фельдшера представляется единственной панацеей от плохого настроения. Ёнджун над ним даже не насмехается, хоть на уголках губ и мелькает улыбка. Небольшая комната, оснащенная кухонной мебелью, в рассеянном желтом свете связывает два утомленных сердца нежностью уходящего дня. Приятная тишина сплетает из утренней суматохи бархатную сонливость, разгоняемую лишь крепким чаем и сладкой заначкой, припрятанной в глубинах холодильника. Ёнджун достает контейнер со сладостями с таким благоговением, словно показывает свое самое сокровенное сокровище, и Субин, будучи с ним наедине, изнеженный заботой и молчанием, постепенно забывает и о нерадивом фельдшере, и о безответственных пациентах, и об их родственниках, эту безответственность поощряющих. О старших коллегах, превративших его в мальчика на побегушках, о пустяковых операциях — единственно доверенных ему, а ведь хочется большего, руки зудят взяться за что-то интересное и сложное, за что-то такое, чем Субин мог бы гордиться собой. Одно утешает — впереди еще много времени, впереди вся жизнь, посвященная любви к медицине. — Как твой не состоявшийся гепатит? — вдруг шутит Субин. Его мягкий взгляд что-то надламывает в душевной организации Ёнджуна, и он смеется, краснея от пара горячего чая. Вовсе не от прямого взгляда, мурашками копошащегося в диафрагме. — Ну… Я где-то между «кажется, пронесло» и «откладываю деньги на лечение». Субин хохочет, качая головой. — Уверен, с тобой все в порядке. Знаешь ведь, что зараза к заразе… И удачно ловит летящий в него бисквитный батончик. — Едва избежал производственной травмы. Ёнджун фырчит, шумно отхлебывая из кружки. Дразнится. — Потому что сам ходячая для других травма. Если бы ты пришел зашивать того пациента, мне бы не пришлось все эти дни волноваться. Если я заболею, клятвенно обещаю передать тебе эстафету, и никто — слышишь? никто! — тебя не убережет от правосудия. — Я договорюсь с травматологами, чтобы ты поиграл в плейстейшен, а взамен ты отменяешь эту страшную экзекуцию, идет? Ёнджун — человек гордый, так легко от своих слов не отказывается. Однако. — Я твою хитрожопость знаешь на чем… — Знаю, — спешно перебивает его Субин и тянется горячей ладонью к длинным красивым пальцам Ёнджуна. Осторожно берет его за руку, млея от редчайшего мгновения — своей вседозволенности. Он сладостно шепчет: — И мой поганый характер, и грязный язык, и тупые шутки, и меня самого, знаю я, знаю, Ёнджун-и… Ну так что, я прощен? Это доброе сердце… Самое-самое доброе… Оно не может меня не простить, да, Ёнджун-и? Ты прощаешь меня? Мой… Опомнившись, Ёнджун со всей силы пинает его под столом. Кажется, на голени Субина останется нехилый такой синяк. Тот задушевно скулит, хватаясь за раненную конечность, и молча претерпевает съедающее его желание выругаться на медбрата. Ёнджун же, сгорая от смущения, как ни в чем не бывало проглатывает шоколадное печенье, хорошенько запивая чаем. Только Субин собирается продолжить свои нелепые попытки в соблазнение, как охранник с поста кричит: «СКОРАЯ!».

***

Глубокой ночью, после двух скорых с закрытой черепной травмой и непрекращающимся носовым кровотечением, собрав анализы, заполнив журналы, убравшись в смотровой и процедурном кабинете, Ёнджун, отталкиваясь от стола, вертится на стуле с детским наслаждением и пишет одному конкретному ординатору-нейрохирургу, пока эйфория в крови еще не испарилась под натиском усталости:              Вы: Ты обещал договориться с травматологами       

Типа Субин (ординатор-нейрохирург + тупые подкаты):

Уже ;)

У Субина все просто: ты не просишь его об этом, а он отдает тебе свое сердце. Порой в Ёнджуне кричит острая потребность быть любимым, и он практически сдается, отдаваясь во власть своих жалких желаний, становясь столь уязвимым и открытым, что страх пробирает до атома. И он замирает, коченеет, а затем обрастает даже не шипами — лезвиями. И Субин, не успевая схватить за хвост удачу, напарывается на Ёнджуна именно в такие моменты — слабости и всепоглощающей беспомощности. Ночь вскрывает вереницу непрошенных мыслей, Ёнджун закрывает глаза, а когда открывает их под тихий зов своего имени, над ним возвышается Субин с нежным трепетом во взгляде. — Почему ты еще здесь, Ёнджун-и? — прядь его волос мелькает меж субиновых пальцев. Он позволяет ему. Почему он снова ему позволяет? — Кажется, я измотался сильнее, чем думал... — Иди в изолятор, сегодня он абсолютно свободен. — И никто на него не претендует? Субин качает головой, не смея признаться, что подкупил каждого желающего выспаться в той райской комнате. Он бы и сам не прочь проспать в ней пару-тройку часов, но сегодня она для Ёнджуна. — Странно, конечно. Обычно за него ведется ожесточенная борьба. Субин лишь пожимает плечами, мол, комната как комната. Прежде чем подняться с насиженного места, Ёнджун разминается. Весь из себя изящный, красивый до одури. Субин предаст себя, если не скажет с легкой ухмылкой, маской упрятавшей дрогнувшую надежду: — Поцеловать тебя перед сном? В этот раз прилетает по второй, еще здоровой голени. Итого: две травмированные из двух. Ёнджун уходит победителем под тихие ругательства ординатора.       

***

       Спустя три долгих месяца Ёнджун наконец-то может дышать полной грудью, не обремененный страхом за свое здоровье. Он сообщает об этом Субину не сразу. Тянет время, увеличивая площадь умирающих нервных клеток. Проще говоря, виртуозно выводит из себя врача и прячется за эфемерной спиной работы под предлогом небывалой ранее загруженности. Субин спамит ему всякими милыми видео с котиками, безнадежным флиртом, рассказами о проведенных операциях и шутливыми жалобами на пациентов. К слову, о некоторых из них он отзывается крайне воодушевленно, но пациенты те преклонного возраста, искренне пожелавшие долгих лет жизни и крепкой любви. «Ничего личного», — утихомиривает свое раздувающееся эго Субин. Ага, как же. Ёнджун позволяет поймать себя у заброшенного бассейна в подвале. Удивляется понарошку и скрещивает руки на груди в знак недовольства сложившейся ситуацией. — Как дела? — издалека заходит ординатор. Руки спрятаны в карманах брюк, чуть волнуясь, перекатывается с носка на пятку. — Серьезно, Субин? — Ну-у... Да? Вздыхая, Ёнджун все-таки решается избавиться от напускной раздраженности при виде Субина. Он вон котиков присылает, всегда интересуется, как прошел его день и все ли хорошо в целом, смешит постоянно, хоть Ёнджун и не признается в этом, чтобы не тешить его самолюбие, да и вообще... Субин хороший. — У меня все в порядке, — честно отвечает Ёнджун. Без фальшивой неприязни и показного желания поскорее сбежать. — Полностью здоров, как и ожидалось. — Вот видишь, — улыбается ему Субин. Зачем он каждый раз так ему улыбается? Ёнджун отводит взгляд, мысленно отмечая вопиюще противную покраску стен. Молится, чтобы его смущение не переросло в жар на лице. Ему ведь не тринадцать, ей-богу. Тогда откуда в нем еще теснится эта позорная привычка смущаться? Субин подходит ближе, теперь улыбаясь сдержанно, почти по-странному нервно. Говорит тише, будто делится секретом: — Тогда я могу кое-что потребовать за все те несправедливые обвинения? В конце концов, ты испортил мне столько нервных клеток... А они, знаешь ли, очень долго восстанавливаются. — Знаю, и что с того? Ты должен был быть там, но тебя не было, и моя нервная система пострадала куда сильнее твоей. — Тогда я просто обязан с тобой поделиться одним шикарным, но крайне засекреченным способом восстановить ее в скорейшие сроки. — Субин, — роняет тихий смех Ёнджун, — ты держишь меня за идиота? Субин наигранно хватается за сердце, сокращая между ними расстояние. Еще шаг, и они окажутся неприлично близко друг к другу. — Я бы никогда, Ёнджун-и! Так вот, ты позволишь поделиться с тобой этим секретом? Просто нелепо. Но диафрагму щекочет волнительное ожидание чего-то стихийного и неизбежного. Чего-то столь желанного, что тянуть больше нет сил. Ёнджун закрывает глаза, и Субин восторженно выдыхает. На губах трепетно-горячее дыхание, мгновение погодя — нежное прикосновение субиновых губ. Ёнджун поддается. Проигрывает, выходя победителем. Горячие ладони Субина ласково обнимают его. — Я так лечусь, — отстраняясь, едва ли шепчет Субин — больше целует. Снова и снова, пока Ёнджун позволяет им. Взволнованно ведет по щекам, по шее, юркает дрожащими пальцами в густоту волос. Доводит до мурашек бесстрашно и невесомо и мажет бархатным поцелуем в уголок губ. — Тебя ничего не спасет, одна паллиативная помощь остается... Однако Ёнджун робко ему улыбается и тянется к субиновым губам мягкой россыпью солнечных вспышек. И правда: Субина уже ничего не спасет. Он прочно, бесповоротно влюблен.