pull the trigger on the gun i gave you when we met

Чжиён, Невыносимо трудно забыть это имя. Твоё имя. Звук Чжи-ён проносится в моём сознании со странными промежутками, подобными порывам кусачего, пробирающего до костей зимнего ветра. Знала ли ты его, этот холод? Добравшись сюда, я поразилась тому, насколько же климат тут отличается от северного. Я помню, как мои пальцы ощущались тогда — по ночам они будто отваливались. От такой пробирающей, леденящей стужи, созданной домом, осколком застрявшим внутри тебя, невозможно скрыться, как усердно не пытайся сохранить последние крохи тепла. Вот что я ощущаю, думая о твоём имени, Чжиён. Может, это и справедливо — ты была единственным нехолодным местом во всех этих играх. Единственной девушкой, смотревшей на меня как на другую личность. Ни как на угрозу, возможность извлечь выгоду для себя или ту, которую следует обходить стороной. Как если я была просто собой, Сэбёк, ещё до момента, когда ты узнала моё имя. Поэтому, может, холод и правилен, ведь ты и твоё тепло пропали. Навсегда. Я пытаюсь не думать о тебе. Наверное, я трусиха, раз бегу от воспоминаний. Мне страшно, мне страшно так сильно, что если отпущу себя — попросту захлебнусь в них. Я знала тебя совсем недолго, но отчего-то в моей памяти осталось так много фрагментов событий, связанных с тобой. Ты, сидевшая в одиночестве, игравшаяся с какой-то ниткой. Я помню, смотрела на тебя и раздумывала: что же сделало тебя такой беспечной, даже не пытающейся вступить в какую-нибудь группу. Как шла в твою сторону. Как ты спросила меня: почему? , как произнесла в ответ — выглядишь той, кто собирается просто оставить всё это. Я была уверена в правдивости своих слов, но сейчас мне кажется, знаешь, я сказала это из-за желания разгадать загадку, таящуюся в тебе. Понять, как можно быть настолько беззаботной. Потом… Ты пошла за мной, хотя не имела на то никаких причин. Насмехалась над мужчиной, возносящим молитвы своему богу. Твоя рука оказалась в моей, трясла её в решении, что положит конец твоей жизни. Ладонь была тёплой, на грани обжигающей. Ты, скорее всего, и не обратила внимания. Я же заметила. Сейчас она окоченела, и сейчас я никогда не смогу почувствовать её в хватке пальцев. И хуже всего то, что я хочу. Не просто чтобы осознать — жива, но потому что это будет означать — со мной. И из всех вещей, о которых я только мечтала в своей жизни, эта — единственная, пугающая меня так. Ты сказала: сделаешь всё необходимое. Я не поверила тебе тогда. Сейчас я — да. Я — да, и как бы хотела, чтобы — нет. Когда они объявили, что нам придётся играть соперница против соперницы в паре, я ожидала внезапного нападения. Меня интересовало: буду ли я медленно прибирать твои шарики к своим рукам или наблюдать за тем, как ты постепенно выигрываешь мои. Буду ли следить за твоим небрежным броском, повторяющимся снова и снова. Однако ты не сделала этого. Всё, чего тебе захотелось, был пустой разговор. Меня воротило от болтовни. Я не собиралась узнавать тебя, не когда мы потеряли бы друг друга сразу после. И всё-таки. Так или иначе, я не могла не поделиться кусочком своей истории с тобой. Той её частью, не открываемой ни одной живой душе прежде: ни кому-то из остальных игроков или бандитов, с которыми я водилась раньше. И, так или иначе, не могла не выслушать твой. Ты рассказала мне об отце. Я припоминаю грубое, насмешливое отношение к тому мужчине и окончательно понимаю причину. И пытаюсь не думать об этом тоже. Не представлять тебя совсем юной девочкой, напуганной и одинокой, в то время как отец делал ужасные вещи с тобой и твоей матерью. Возвращающейся домой, понимающей, что всё твоё — отнято. Сейчас у меня не осталось сомнений, почему ты так и не назвала мне родового имени. Может, это и к лучшему — ты просто Чжиён. Вовсе не определяемая случившимся с тобой. Я стараюсь не думать обо всех этих вещах. Ты преследуешь меня, Чжиён. Появляешься в ночных кошмарах и вспыхиваешь под закрытыми веками, мерещишься в сиянии закатного солнца. Ты и твои обещания напиться мохито, сводить меня в караоке и побывать на Чеджу. Без тебя больше ничего не имеет значения. Но тебя больше нет ни со мной, ни где-либо, и я не знаю, что должна делать. Я осуществила всё то, что собиралась. Купила дом, перевезла маму с Севера, наконец-то позаботилась о брате в качестве опекунши. И всё же не могла не хотеть большего — тебя рядом — чтобы мы могли заняться всем этим вместе. Знаешь, временами я просто останавливаюсь посреди коридоров торговых центров, смотрю на выставленную одежду и думаю, как хотела бы, чтобы ты была здесь и указывала на желаемую вещь, пока Чхоль дёргал меня за рукав. Он заслуживает целого мира. Ты заслуживала тоже. Однако сейчас я провалилась в прошлое, увязла в нём с головой, потому что как я могу просто продолжать жить обычной жизнью, если я наблюдала за твоим броском того проклятого шарика. Раз за разом я вижу ничтожно маленькую стекляшку, оставляющую вмятину на земле, подобно шальной пуле, забытой в пыли. Я хочу спросить, зачем ты поступила так, заведомо зная ответ. Хочу схватить за плечи, встряхнув вновь, потому что тогда я по крайней мере буду знать, что ты всё ещё жива. Но мои пальцы сжимают лишь ручку, и тебя больше нет. Ты ушла, и единственное оставшееся — воспоминания о тебе, идущие за мной след в след, и я мирюсь с этим до тех пор, пока не смогу заставить себя преодолеть это. Иногда я думаю о моих ладонях, прижимающих тебя к стене, на твоих же плечах. Глазах, вперившихся в твою улыбку. Рте, накричавшем на тебя. У меня нет на это абсолютно никакого права, но порой я ловлю себя на мысли, что хотела бы поцеловать тебя тогда. Или обнять. Сделать что угодно, но не открыть свой рот для крика. Дать хоть что-то, пусть и всего единожды, в этом мире, лишь грабившем тебя. В плохие, особенно остро тоскливые дни я разрешаю себе помечтать. О нас, покинувших это место вдвоём. Мне хотелось узнать тебя вне игр. Я бы представила тебя Чхолю — ты бы точно понравилась ему. И маме тоже. Мы отправились бы на Чеджу, все четверо, или на Гавайи, на Мальдивы, или в любое место мира. Я не возражала бы — только бы это было с тобой. И если ты захотела бы познакомить меня со всеми теми развлечениями южных корейцев, которые только могла оплатить или устроить там. Мы выпивали бы, веселились, пели, безумные и свободные. Свободные. Свободна ли ты теперь, Чжиён? Это письмо — сложенное оружие и поднятый белый флаг перед твоим призраком. Я откладываю ручку и смотрю, как чернила растекаются, точно твоя кровь, становящаяся одним целым с грязью. Я позволяю себе быть поглощённой этим целиком — слишком устала, чтобы иметь силы делать хоть что-то. Твой голос, спасибо, что играла со мной. Я так и не увидела, но столь явно услышала улыбку в нём. И всё стихает, и выстрелы соревнуются с твоим именем, звеня в ушах. Они отзываются эхом до тех пор, пока я не перестаю различать остальные звуки; смертельная симфония в голове, пожирающая любой отзвук окружающего мира. Чжиён. Чжиён. Чжиён. Мне так жаль. Худший поступок, что я когда-либо совершала — играла с тобой. Кан Сэбёк