В смерти распускаются цветы.

Горячий май плавит кости, асфальт кажется настолько раскаленным, что подошва кроссовок вот-вот начнет прилипать к нему и тянуться расплавленной вязкой массой.  В кабинетах жара настолько невыносимая, что даже открытые настежь окна с летним ветром и обмахивание исписанной тетрадкой не помогают. Учебники сданы, поэтому на уроках либо смотрят фильмы, в сюжет которых никто не вникает, либо пишут легкие проверочные, которые особо ни на что не влияют, а в рюкзаке пусто.  Что-то просыпается, что-то теплое, что-то нежное, как лепестки девственных цветов. Где в этом «что-то» все до родной боли хорошо. Где палящее солнце гладит замерзшую с января кожу и зелень слепит глаз. Где на небе ни единого облачка, а птицы мило щебечут, напоминая о скором лете. И дожди в мае идут теплые; они щедро омывают почву влагой, вселяя тоскливый покой. Все встает на свои места, но лишь одно остается неизменным. *** – Ладно, хватит с него на сегодня. – отходя от пыльной туши говорит кто-то из оравы гогочущих гиен, и Нираги по детски радуется, издавая облегченный вздох.  Он отхаркивает бордовую жижу, под проедающий, гнилой смех со стороны уходящих ублюдков, и рукой нервно ощупывает вспотевшее лицо; смазывает кровь с рассеченной губы. Дрожащие пальцы случайно-неприятно задевают саднящую скулу, заставляя поежится.  «Ладно, пара ран, и, может, около семи новых синяков. Спасибо, что хоть бычки не тушили об меня.» – Думает Сугуру. До урока еще около 30 минут, поэтому Нираги тяжело поднимается, хватаясь за отбитое ребро; вяжет грязную толстовку на пояс, оставаясь в белой рубашке с черным, слабо затянутым на шее галстуком, и закидывает на правое плечо рюкзак. Он хлопает себя по карманам в поисках зажигалки и заветной пачки сигарет, но, к его сожалению, находит лишь газовый коробочек.  Да блять. Остается лишь с досадой посмотреть на разбитые очки и пойти сидеть в излюбленном месте на заднем дворе школы до начала занятий, потому что идти в нее, он, честно, не горит желанием.  *** Доходя до лавочки в тени под деревом, он плюхается туда мешком, откидывает голову на спинку и прикрывает глаза. Птицы все так же громко поют, и Нираги впервые хочется, чтобы они нахуй заткнулись; чтобы солнце не так припекало, чтобы рубашка не липла к мокрому телу, чтобы раны не жгло, и чтобы были ебаные сигареты под рукой, но, их, судя по всему, стащили те мудаки… Поток недовольных мыслей прерывают чужие шаги, обладатель которых останавливается спустя пару секунд, наверно, в метре от Сугуру. Он зажмуривает глаза, думая, что вряд-ли будет хуже чем сейчас, поэтому блеет измученно, но уверенно. – Если пришел поиздеваться, то не тяни, до урока пятнадцать минут оста..– – Это снова они сделали? – кошачий голос перебивает собственный, и Нираги почти что окатывает ледяной водой.  Он резко поднимает голову, видя перед собой Чишию, и понимает, что хуже, блять, быть может. На нем свободный белый лонг с длинными рукавами и голубые джинсы; волосы завязаны в небрежный хвост – челка справа убрана тремя черными заколками, а на шее красуется блядский тоненький чокер. Сердце Сугуру делает тройное сальто с переворотом и падает куда то в желудок; если сравнивать, то по ощущениям, он начинает таять как фруктовый лед, липко капающий на руку с деревянной палочки.  Шунтаро пиздец как идет. Чужие, прохладные пальцы осторожно берут Нираги за подбородок, пока тот зачарованно смотрит, гладят по свежим ранам, цепляют разбитую губу большим, и внимательно бегают по пыльному лицу. Сугуру ловит изучающие глаза своими и стыдливо уводит взгляд в сторону на рядом растущие одуванчики.  *** Прикосновение сухой салфетки, смоченной перекисью после влажных (чтобы смыть грязь) ощущается как угроза, больнобольнобольно; поэтому он резко дергается, но пальцы левой руки Шунтаро на здоровой скуле не дают этого сделать.  – Тише, потерпи. – низкое мурлыканье почти над ухом успокаивает, поэтому Нираги терпит шипящую пытку и заживляющую мазь с мятой, мерзко попадающую на язык.  В конце Чишия налепляет милый пластырь с серым котом, запускает длинные пальцы в растрепавшиеся смоляные волосы и, пока Нираги не успевает опомниться – кротко целует в губы, оставляя пленочку вишневой гигиенички на лечебной мази.  Сугуру, кажется, умирает и возрождается заново около десяти раз за долю секунды; стучащее сердце проламывает отбитое ребро. Он ошарашенно смотрит на улыбающегося Шунтаро, собираясь что-то сказать, но его опережают. – Готово, умница. Покуришь со мной? Одну на двоих.  – Ты куришь? – риторический и единственный вопрос, который задает Нираги после случившегося, с проблемой сопоставляя образ «прилежного мальчика» и никотиновую отраву. – Так да или нет?  – Да… – Сугуру смущенно пытается спрятать персиковые щеки. – Да, покурю. 7:59. А может пошла нахуй эта физика первым уроком?