и просыпаюсь
3 марта 2025 г., 23:53
Я грежу о тебе, и просыпаюсь: о, если бы мог я
Грезить тобою, сна не разрывая,
Ведь не найти мне спутника, ушедшего со снами,
Как лето отцветает, как птицы улетают.
Всю ночь в счастливых снах тебя я обнимаю;
Румян в них слишком для того, кто бледен так со сна:
Твоя улыбка ярчайшего светлее дня
В моих блаженных снах в дни ночи обращает.
Так, только в снах едины мы,
Так, только в снах мы отдаем и возвращаем
Веру, в богачей всех, кто берет и отдает, что превращает;
Так ежель слаще спать, чем просыпаться,
То смерть, бесспорно, слаще, чем житье;
Ничто под солнцем не ново.
(автор одноименного стихотворения
Кристина Россетти [1830 — 1894]
Разрыв отношений с Бенни заставляет Дина чувствовать себя так, как будто его снова рвут на куски адские гончие. Тот факт, что Бенни даже не спрашивает, почему, — он просто знает, что это связано с Сэмом, — делает ситуацию еще хуже.
Не то чтобы они когда-либо толком обсуждали Сэма или диновы с ним отношения, но, очевидно, что Бенни знает более чем достаточно. Сначала в Чистилище Дин вообще не упоминал Сэма. Одна лишь мысль о том, что Сэм каким-то образом будет связан с этим местом, вызывала у него тошноту. У Сэма, конечно, были свои недостатки, свои ошибки. Но, несмотря на все это — побег в Стэнфорд, демонскую кровь — младший брат Дина был чист.
Он был чист, как холодный солнечный свет в зимний день, как звезды, отражающиеся от поверхности озера ночью, как гладкий черный цвет Импалы. Сэм был чист в своей вере, в своем неравнодушии, в своем смехе. И Дин не хотел, чтобы он имел хоть какое-то отношение к Чистилищу, не хотел даже произносить его имя вслух там. Это было бы мучительно неправильно, потому что Сэму там не место.
Поэтому, когда однажды Бенни оторвался от отмывания крови со своих ботинок и небрежно спросил: «Так что за Сэм?», единственным логичным решением было приставить лезвие к его шее.
— Откуда ты знаешь это имя? — выплюнул Дин, прижимая Бенни к дереву, весь объятый яростью; сердце его сжимал ледяной ужас.
— Воу, воу. Нет нужды так нервничать, — ответил, слегка посмеиваясь, Бенни, но, должно быть, в глазах Дина было что-то такое маниакальное, что-то дикое и опасное, потому что он неловко поежился и объяснился:
— Ты разговариваешь во сне, малыш.
Дин почувствовал, что бледнеет. Те немногие часы беспокойного сна, которые ему время от времени удавалось урвать, прислонившись к стволам деревьев и сжав в руках клинок, в основном приносили кошмары: он находит мертвое тело Каса, или на его глазах призрак Бобби сгорает в огне. Однако каждые несколько дней ему снились сны о Сэме. В основном они были чрезвычайно сексуальным по настроению, но иногда это были даже не сны, а галлюцинации, вызванные недостатком сна, просто образ, просто Сэм, чьего воображаемого присутствия было достаточно, чтобы убаюкать Дина. Он крепко ненавидел эти свои сны, потому что они согревали его ночи; просыпаться от них и обнаруживать себя в Чистилище было все равно, что получить пулю в грудь.
— Должно быть, леди — чистый огонь, — позабавленно сказал тогда Бенни, и Дин, фыркнув, позволил ему это, отвернулся и не стал поправлять.
— Идём, — рявкнул он, как только сердце перестало так бешено колотиться. Бенни последовал за ним, не сказав больше ни слова.
К огромному облегчению Дина, Бенни больше никогда не спрашивал его о Сэме. Он не был любопытным типом и в основном уважал границы, которые Дин установил между ними. Они понимали друг друга. У них была сделка. И все.
За исключением того, что не все. Потому что потом они потрахались.
Дин не совсем уверен, как это произошло; в одну минуту они обезглавливали Левиафанов, в следующую — рвали друг на друге одежду. Дин чувствовал, как адреналин все еще бежит по венам, он чувствовал себя таким пьяным, как будто напился на пустой желудок.
Он всем собой отчаянно хотел Бенни, он чувствовал себя животным, идущим исключительно на поводу у инстинктов. Хищник, удовлетворяющий свои потребности, не обращая внимания ни на что и ни на кого.
Это было хорошо. Непристойно и невероятно, грубо и восхитительно, насухую и как сытный обед — просто чистое, неподдельное удовольствие. Дин почувствовал себя нечистым в ту же минуту, когда все закончилось. Они молча поправили одежду и сразу же отправились по тропинке. Им пришлось продолжать двигаться, чтобы выжить.
Дин был в оцепенении. Он терял надежду. И если он что-то и знал, так это то, что этого он не мог допустить. Он не мог потерять надежду, потому что ему нужно было вернуться к младшему брату, прежде чем Сэм сделает что-то преступно глупое, чтобы спасти его.
Чуть позже они нашли небольшой ручей и торопливо вымылись — ровно настолько, чтобы почувствовать себя чище, но недостаточно, чтобы Дин смог смыть запах чужого пота с пальцев.
— Сэм учился в колледже, — сказал он, когда они наконец устроились на несколько часов отдыха. Его голос был хриплым: они не так уж много говорили в течение дня. — Он получил полную стипендию в Стэнфорде, умный сукин сын.
Ему становилось легче, когда он говорил о Сэме. Он чувствовал себя более человечным. Как будто у него было что-то, ради чего стоило жить.
Несмотря на то, что Дин избегал смотреть на Бенни прямо, он почувствовал, как тот изменился в момент, когда понял, что неправильно определил пол Сэма ранее. Он чувствовал на себе взгляд Бенни и продолжал притворяться, что ковыряние засохшей крови под ногтями было самым захватывающим занятием в мире.
— И что случилось? — спросил с явным любопытством Бенни, и Дин был благодарен, что он не стал комментировать, что Сэм — мужчина.
Некоторое время они сидели молча; тишина подсознательно заставляла их прислушиваться к любому шуму, который мог бы сигнализировать о чем-то, что только и ждет, чтобы выскочить на них. В Чистилище нельзя было терять бдительность, потому что в ту же минуту, когда ты это сделал, ты был уже мертв.
— Я приехал и забрал его, вот что случилось, — наконец сказал Дин, позволяя просочиться в голос горечи и презрению к себе. — Вернул его обратно в жизнь, в охоту. В семейное дело.
Он тихонько фыркнул, безотчетно забавляясь собственным несчастьем. Чистилище как-то так с тобой и делает, превращает в самую жалкую версию себя самого, заставляет мучиться от вины за то, что ты уже простил себе. Он задался вопросом, все ли существа здесь так себя чувствуют, или это только потому, что он человек.
Наконец он поднял глаза и увидел, что Бенни наблюдает за ним, бледный и серьезный, словно все понял.
— Мне нужно вернуться к нему.
Бенни встретился с ним взглядом, кивнул. Они отвели взгляды, и напряжение исчезло. Дин почувствовал, что снова может дышать, и жадно впустил в свои легкие гнилой, тошнотворно-сладкий воздух Чистилища.
— Ну, тогда нам лучше найти твоего ангела, а? — ухмыльнулся Бенни. Выведем нас всех наверх, и сможешь познакомить меня со своим мальчиком.
Это была, очевидно, шутка, и все же Дин не мог оставить все как есть. Если они когда-нибудь выберутся оттуда, ему придется держать Бенни подальше от Сэма.
— Я так не думаю, — зубасто улыбнулся он, криво, настойчиво — и серьезно, хотя для серьезности не было места.
Бенни на мгновение опешил, но потом просто пожал плечами:
— Конечно, чувак. Ты охотник, я вампир: наши виды не особо скрещиваются. Пока ты выполняешь свою часть сделки, у нас все в порядке.
Дин кивнул и отвернулся. Он сказал себе, что хочет защитить Сэма, что хочет, чтобы тот знал о Чистилище как можно меньше. Он сказал себе, что это не из-за вины и стыда, не из-за того, что он трахался с Бенни.
Примерно час спустя его выдернул из беспокойного сна визг монстра, которого прикончил Бенни. Дин крепче сжал свой клинок и расслабился. Драться он умел. Он начинал думать, что создан для этого места: здесь нет времени на эмоции, на сложности. Ты очень занят либо тем, что ты убиваешь, либо тем, что тебя убивают. Он оскалил зубы и полоснул приближающегося монстра — скользкого маленького ублюдка, что-то, что Дин никогда раньше не видел, что-то такое, у чего, вероятно, не было человеческого названия.
Он, хорошо прицелившись, пнул теперь уже неуверенно стоящее существо, так что оно попало прямо на ожидающий клинок Бенни. Тот позволил трупу упасть между ними и дико ухмыльнулся Дину, не обращая внимания на липкую серую кровь, которая брызнула ему на лицо. Дин вытер лезвие о джинсы и ухмыльнулся в ответ.
Он не мог вспомнить точный момент, когда Бенни узнал, что Сэм его брат. Он думал, это случилось после того, как они нашли Каса. Может, он сказал что-то о том, что ему нужно вернуться к брату, или, может, Кас сказал. Он не знает, и теперь это уже неважно. Он помнит только, что был измотан, но чувствовал себя таким взвинченным и живым, — беспокойство и облегчение сталкивались в его груди.
И вдруг Бенни просто все уже знал. Хотя он никогда не говорил об этом открыто, из их предыдущего разговора было очевидно, что Сэм был его любовником. Дин никогда этого не отрицал. Он до сих пор может представить себе вызов в глазах Бенни с его притворно-небрежным: «Мне нужно выбраться из этого богом забытого места, а тебе нужно вернуться к своему младшему брату».
Он ждал, что Дин ему возразит, заволнуется, попытается объяснить. И, может быть, до всего этого, до Чистилища, Дин бы так и сделал. Смущенно отвернулся и солгал бы. Придумал оправдание.
В Чистилище ничего этого в нем не стало. Кровь бурлила, и ему не нужны были никакие объяснения. Он любил Сэма всей своей душой и нуждался в нем каждой клеточкой своего тела. Он не собирался объясняться с проклятым вампиром. Чистилище смыло его стыд. Какое это имело значение, когда он даже не мог быть уверен, доживут ли они до следующего дня?
Поэтому Дин просто хмыкнул в знак согласия, занятый выскребанием монстрячьих кусков из волос. И Бенни просто оставил это.
Он никогда не показывал никаких признаков осуждения — ни тогда, ни сейчас. Они понимали друг друга на уровне базового инстинкта — он давал Дину и брал у Дина, но не больше и не меньше. Бенни был прост. Дин получил его, стал нуждаться в нем и полагаться на него во многих отношениях. Такая связь, выкованная на гнилостных просторах Чистилища, не была чем-то, что можно было бы легко разорвать.
Но если Дин чем-то и гордился, так это тем, что он не лицемер. Он не может просто велеть Сэму, обеими ногами стоящему ни внутри, ни снаружи, принять решение, когда сам влип в кашу с кем-то другим.
И он не думает, что Сэм вернется к Амелии. Дин дал ему выбор — не то чтобы Сэм спрашивал разрешения — и сказал, что поддержит его в любом случае, но он почти уверен, что, когда дело дойдет до выбора между ним и кем-то другим, Сэм всегда выберет его.
Это заставляет его чувствовать себя эгоистичным нечистым уродом. После нескольких кружек пива к списку добавляется собственник с извращенным чувством гордости. Они выберут друг друга среди всех. Половина из всех его мыслей сейчас — о том, чтобы прижать Сэма к стене, зацеловать этого тупицу и искусать ему все ключицы, помечая своим. Это будет не первый раз, когда они попытаются решить проблемы с помощью секса, и возможно, не последний.
Он не уверен, что Сэм оценит. С тех пор, как Дин вернулся, Сэм вел себя странно — ошеломленный и иногда не в себе, он как будто не знал, как быть, как примирить разные части себя: ту, которая любила Дина, и ту, которую он оставил позади с Амелией. Горе, казалось, все время глодало его. Горе по мертвому брату, — он был слишком разбит, чтобы искать его, — горе по мертвому брату, который стоял прямо перед ним.
И не то чтобы сам Дин так уж отлично себя чувствовал. Сэм не искал его? Вот сука. И неважно, сколько раз он заставлял Сэма пытаться объясниться за это, делая пассивно-агрессивные уколы в его сторону, он не понимал этого, и не поймет еще несколько лет. Он и раньше видел Сэма сломанным, он видел, как Сэм скорбит. Но он никогда не видел, чтобы тот сдавался. Никогда раньше Сэм не сдавался ради Дина.
Это колеблет его убеждения, заставляя время от времени сомневаться. Как сейчас. Он уверен, что Сэм в конце концов выберет его. Он выберет.
Так что, конечно, он позвонил Бенни и попрощался, сказал ему, что это все; подвел итог. Он сделал это, потому что должен был Сэму. Сэм расставался с женщиной, которую любил, а Дин… расставался с Бенни.
Он открывает еще одно пиво. Сэм все ещё не пришел. А что, если Дин перешел черту? Что, если отправить ему фальшивое сообщение от Амелии было слишком, и Сэм никогда не сможет его простить?
«Сэм делал и худшее», — думает ужасная, уродливая часть Дина. Не то чтобы он глотал демонскую кровь, пока едва не перестал быть человеком, — он просто отправил смс.
Он встряхивается, делает еще один глоток, позволяя алкоголю пропитать его. Нет. Сэм всегда выберет его. Он выберет. Выберет.
Он не совсем уверен, что с собой делать — теперь, когда положил трубку. Его разум полон беспокойства о Касе, сомнений насчёт Сэма и… Бенни. Его разум полон воспоминаний о Бенни.
Он едва позволял себе определить, кем они были друг для друга, был осторожен, чтобы никогда должным образом не назвать их отношения. Друзья. Они были друзьями. Но… Он снова встряхивается, оглядывается вокруг, ища что-нибудь, чтобы отвлечься; изо всех сил он старается не думать: в Чистилище было проще.
Ноги несут его на кухню. Еда. Когда Сэм вернется, он будет голоден. Потому что он вернётся. Он вернется.
Десятилетия заботы о младшем брате немного научили его готовить. У него хорошие инстинкты, когда дело касается еды, и он знает Сэма вдоль и поперёк. Он знает, что ему нравится. Если ты приготовишь ему ужин, он придет.
Когда наконец Сэм возвращается, уже темно. Он робко стоит в дверях, принося с собой прохладу вечера. Но взгляд у него вызывающе упрямый: как будто он не простил Дина, как будто его разрывает на части желание остаться. Но, что еще важнее, — как будто он умрёт, если уйдёт.
Живот Дина делает сальто, когда мозг осознает: Сэм здесь. Он снова выбрал его. Этого должно быть достаточно, но Чистилище оставило его грубым, и рваным, и полагающегося на животные инстинкты там, где не следовало бы. Дин эгоистичен, и он хочет большего. Он хочет, чтобы Сэм был податливым и извиняющимся за то, что не искал его, хочет, чтобы Сэм был похож на младшего брата, чтобы он поклонялся и благоговел перед возвращением Дина.
— Еда остыла, — сухо говорит он вместо этого, хотя этот жест — его способ показать свою принадлежность, свою благодарность. — Ужин на плите.
Сэм кивает, не встречаясь с ним взглядом. Дин смотрит, как он идет на кухню и моет руки, затем снова устраивается на диване, благодарный за фоновый шум, который обеспечивает телевизор. Однако без отвлечения на ожидание возвращения Сэма его гнев вспыхивает снова. Он в ярости за то, что Сэм заставил его выбирать между ним и Бенни, и за то, что он не искал его, и за то, что нашел счастье без него. Но разве не этого он всегда хотел? Убраться из жизни Сэма и стать по-настоящему счастливым? Девушка, собака? Он говорил это себе — и Сэму — годами, не так ли?
Он поднимает взгляд, когда Сэм подходит и протягивает ему тарелку, и, боже, как хорошо видеть его. Теперь очевидно, что Сэм, о котором Дин грезил в Чистилище, был лишь жалкой имитацией оригинала, вызванной отчаянной, одинокой частью его разума. Этот Сэм настоящий и красивый, просто поразительный с этими его ямочками и дурацкими мягкими волосами, и, боже, помоги Дину, но он любит его так сильно, что у него сердце разрывается.
Их взгляды на мгновение встречаются, и он может сказать, что Сэм знает: Дин готовил для него, и что так Дин пытается сказать, что между ними все будет хорошо, и что так он говорит: «Я люблю тебя». Буду заботиться о своем младшем брате, как и всегда. Он на мгновение задумывается, хорошо ли готовила Амелия, злобно надеясь, что она была полным беспорядком на кухне.
В конце концов Сэм засыпает, совершенно эмоционально вымотанный, но, когда Дин подходит, чтобы накрыть его одеялом, он протягивает руку и берет Дина за запястье. Не совсем проснулся, но и не совсем спит.
Дин надеется, что, когда Сэм уложит его на себя сверху, это будет в основном осознанным решением, а не просто инстинктом. Он покоряется. Им требуется минута, и в конце концов они находят хорошо отточенную за годы совместного сна на диване у Бобби позу; Сэм полулежит на Дине, уткнувшись лицом ему в шею — старая детская привычка, от которой он так и не избавился, независимо от того, насколько вырос — в месте, где он в безопасности, там, где он и должен быть. Дин знает, что проснется от того, что Сэм напускает слюней ему на ключицу, но не то чтобы это было плохо.
Он знает, что на эту ночь освободится от своих кошмаров.
