***
4 марта 2025 г., 00:26
Понти успел привыкнуть к тому, что в последнее время днём в монастырской комнате всегда светили два солнца: то, что заглядывало с улицы, и то, что сияло в помещении каждый раз, когда улыбался Эсперанс.
Однако сегодня второе солнце было скрыто тучами, поскольку с самого утра бедный раненый пребывал в печали. Он почти не реагировал ни на монахов, ни на гвардейца, постоянно маячившего перед ним и отпускавшего всякие шутки. Поначалу Понти переживал, что причина кроется в ухудшении здоровья Эсперанса, однако тот чувствовал себя неплохо. Рассеянно глядя куда-то перед собой, он покорно сделал всё, о чём просил его доктор, выпил чашку бульона, которую принёс ему молодой помощник брата-повара, вот только, казалось, совершенно потерял интерес ко всему вокруг.
Когда они остались в комнате вдвоём, гвардеец по-хозяйски подошёл к окну и открыл его шире, впустив в комнату больше света и свежего воздуха.
— Месье Эсперанс, ну что вы? День такой хороший, а вы грустите.
Кажется, сказал он это зря: больной вдруг резко сник ещё пуще прежнего.
— Ах, Понти! — горестно воскликнул он. — В этом и проблема. Я не могу любоваться солнцем, ведь я его не вижу. Я не могу почувствовать тепло летнего дня, ведь меня до сих пор преследует озноб. Я не могу насладиться садом, ведь я, — в голосе послышалось отчаяние, — даже не сижу у окна, чтобы его увидеть!
— Но вам нельзя! — горячо возразил гвардеец. — Вчера вы уже, несмотря на предупреждения, решили погеройствовать — и чем это закончилось? Вам стало плохо! — Он опустился на стул возле кровати и заботливо поправил свесившийся край одеяла. — И вы слышали, что сказал сегодня утром брат-хирург. Вам ещё рано покидать постель, такие манипуляции для вас вредны.
Эсперанс промолчал и до того скорбно опустил взгляд на нервно сцепленные в замок руки, что от этого зрелища у Понти защемило сердце. Аккуратно коснувшись плеча раненого, он проникновенно предложил:
— Хотите, я вам почитаю? Скажите, что желаете послушать, и я немедленно выпрошу книгу у монахов.
Вместо ответа больной покачал головой.
— Могу рассказать презабавную историю со службы…
Та же реакция.
— Если вы чувствуете, что у вас достаточно сил, давайте… например, вместе мастерить что-нибудь из бумаги, — не сдавался Понти. — Что думаете? Ха, когда-то матушка учила меня вырезать ангелочков.
— Спасибо, друг мой, но не нужно. Я хотел бы вздремнуть, — тихо попросил Эсперанс. Потом со вздохом добавил: — Ты не обязан всё время развлекать меня и сидеть в этих четырёх стенах.
— Мне вас оставить одного? — Он не смог скрыть, что его почему-то расстроили эти слова.
— О, прости! — Эсперанс поднял голову и посмотрел на Понти, виновато сжав губы. — Не подумай, что я тебя прогоняю. Но я сегодня скверный собеседник, и… если вдруг тебе скучно здесь, ты вполне можешь оставить меня. Со мной ничего не случится.
— Всё в порядке, я понимаю. — Гвардеец поднялся и тепло улыбнулся. — Отдыхайте, не буду мешать.
Подойдя к окну, он принялся задумчиво водить пальцем по деревянной раме. Как же поднять настроение Эсперансу? Бедняге и правда было смертельно скучно постоянно находиться в одном и том же положении и не видеть ничего нового. Можно было бы совершить вылазку на кухню за чем-то вкусным, но сейчас не самое удачное время… К тому же, вчера Понти уже попался на глаза брату-повару и был вынужден вернуть весь свой улов. Какие ещё варианты? Эх, были бы у него с собой кости или карты, можно было бы устроить турнир! Но вряд ли монахи держат у себя что-то такое. Да и согласится ли на это Эсперанс?
Он украдкой посмотрел на больного. Тот лежал, прикрыв глаза, но было видно, что, поскольку он имел достаточно сил для этого, он не спал, а по-прежнему был погружён в меланхоличные размышления. Да, гвардеец очень хорошо понимал, каково это — когда желание что-то сделать невероятно велико, но физическая слабость связывает руки и ноги. На улице и правда чудная погода — по такой только гулять и гулять; в монастырском саду цветут прекрасные цветы, аромат которых поднимается даже сюда. Неудивительно, что Эсперанс так сокрушался, что не может лицезреть эту красоту. А что, если?..
Внезапно Понти посетила гениальная идея. Резко развернувшись, он бодро произнёс:
— Месье Эсперанс, пожалуй, я воспользуюсь вашим предложением прогуляться. Не теряйте меня, я скоро буду! — И спустя пару секунд он пулей вылетел из комнаты.
Раненый открыл глаза и проводил его взглядом, полным недоумения. После чего, всё же оставшись в комнате один, тяжело вздохнул, неожиданно осознав, что даже с безмолвным Понти рядом он чувствовал себя лучше, нежели в уединении.
— Надеюсь, ты действительно вернёшься скоро.
***
— Если гора не идёт к Магомету, — потирая руки, рассуждал сам с собой гвардеец, — то Магомет идёт к горе! План был невероятно прост: раз уж Эсперанс так мечтал полюбоваться цветами из монастырского сада — будут ему цветы из монастырского сада. В вазе, на столике возле кровати. Во внутреннем дворе не было ни души, поскольку в данный момент все должны были быть заняты обедом. Это как раз было на руку Понти: пожалуй, монахи не оценили бы его желание потрепать все кусты и клумбы в поисках самых прекрасных цветов. Судя по его расчётам, у него было целых полчаса времени на осуществление задуманного. Ловко вытащив хранившийся за голенищем маленький нож, он принялся с энтузиазмом собирать букет. Розовые и красные гвоздики. Жёлтые розы. Белый шиповник, с которым гвардейцу пришлось изрядно помучиться, пока он срезал с него шипы. Оцарапанные руки — пустяковая цена за то, чтобы в итоге Эсперанс был доволен. Следующими внимание привлекли невероятно красивые лилии. Понти опустился рядом с оранжевыми, намереваясь добавить их в букет для яркости. Увлечённый своим занятием, он не расслышал чужих шагов, поэтому понял, что его уединение нарушили, только тогда, когда длинная тень упала на него, перегородив солнце. От неожиданности сердце пропустило удар; он вскинул голову и увидел перед собой высокую фигуру в рясе — слишком узнаваемую, чтобы перепутать её обладателя с кем-то другим. Брат Робер был последним, с кем гвардеец хотел бы встретиться в текущих обстоятельствах. Несмотря на то, что буквально все в монастыре отзывались о нём с теплом и благоговением, а Эсперанс так вообще каждый раз встречал его с благодарной улыбкой, какой обычно одаривают тех, чьего появления очень ждут, его сухой и бесстрастный образ в сочетании с пронзительным взглядом, немногословностью и невероятной осведомлённостью обо всём вокруг вселял в Понти совершенно иное чувство — почтительность, порой на грани страха, какую обычно испытывают к самым строгим отцам или суровым командирам. Он тут же вскочил на ноги и выпрямился; ему инстинктивно захотелось спрятать букет за спину, но потом он решил, что лучше не выставлять себя дураком, поскольку монах, очевидно, успел заметить, что гость успел натворить с другими кустами и клумбами в саду. Широко и немного нервно улыбнувшись, он поприветствовал: — Любезный брат, здравствуйте! Я не заметил, как вы подошли. Тот стоял, убрав с лица капюшон, и хмурился, попеременно глядя то на лилии, то на цветы в руках Понти. Гвардейцу стало откровенно не по себе. Он снова вспомнил, что уже успел попасться вчера за попыткой пробраться на кухню и стащить оттуда немного вкусностей для своего друга; и, хотя за этим делом его поймал не сам говорящий брат, сейчас он всё равно ощущал себя крайне неловко, будто правосудие настигло его. Наверняка уже сопоставили, что во все предыдущие разы еда с кухни пропадала по вине того же вора. Лицо брата Робера и без того выглядело, как пугающе-строгая маска, а теперь… Что, если за неподобающее поведение Понти выставят из монастыря? Такое вообще возможно? Терпение конкретно этого монаха ему испытывать совершенно не хотелось. А если его выставят, он больше не сможет находиться подле Эсперанса! И как он будет объяснять ситуацию Крильону?.. Осознав, что у него есть ровно один шанс на то, чтобы как-то оправдаться, гвардеец рискнул и начал искреннюю речь: — Прошу у вас помилования за то, что я дерзнул покуситься на цветы из этого сада, но у меня была на то безумно веская причина. Мой командир велел мне остаться здесь и делать всё для скорейшего выздоровления месье Эсперанса… — Вспомнив несчастное лицо своего друга, он на миг запнулся, отвёл взгляд и вздохнул, невольно приложив руку к груди. — Вы бы видели, как бедняга опечален тем, что из-за раны, удерживающей его в постели, он не может вдоволь насладиться сегодняшним днём! Этот букет я собирал для него, чтобы он смог полюбоваться красотой природы, не тратя на это свои силы и здоровье. Дорогой брат, пожалуйста, не сердитесь на меня. Чуть склонив голову на бок, монах переключил своё пристальное внимание на гвардейца, а после прервал своё молчание и ровным голосом ответил: — Месье Понти, гостям не запрещено собирать цветы в нашем саду. Как и появляться на кухне ночью, если они голодны. — После чего, будто не заметив, какой эффект он произвёл последней фразой на молодого человека, перевёл взгляд на клумбу. — Позвольте дать вам маленький совет: я бы на вашем месте выбрал другие лилии, а не эти. — А-а… простите, что? Понти, на лице которого было написано тотальное непонимание, во все глаза уставился на монаха. Он не ослышался? То есть, брат Робер был в курсе всех его «злодеяний» в монастыре и… вместо того, чтобы поругать, дал понять, что всё это время ничего не имел против? Даже более того: прямо сейчас он явно оказывал гвардейцу содействие! С ума сойти можно. — Я говорил о том, что не советую вам добавлять в букет именно эти лилии, — медленно повторил монах. — Возьмите лучше красные. Или белые, если вам так угодно. Проморгавшись и придя в себя, гвардеец вернул себе ненадолго утраченный дар речи и немного робко уточнил: — А что с ними не так? Красивые же цветочки… Задумчивый взгляд брата Робера на этих словах немного потеплел, а его губы слегка изогнулись. «Чума меня забери, — мысленно сказал себе Понти, — вот тебе и суровый монах! Неужто я где-то ошибался на его счёт? Провалиться мне на месте, если я прямо сейчас вижу не улыбку!»***
20 лет назад
Шико бодро ввалился в покои Генриха Анжуйского, однако застал принца в печали. Сложив руки на столе и уронив голову, он сидел, горестно вздыхая. — Смерть Христова, Ваше Высочество! — всплеснул руками верный приближённый. — Стоит мне только уйти куда-нибудь хоть ненадолго — и что-то идёт не так! Что на этот раз случилось? — Ах, — от очередного вздоха повеяло обречённостью, — это ты, Шико. — Ну вот, опять этот тон, — заметил он с упрёком. — На улице солнце, день такой хороший, а ты всё сидишь в замке и страдаешь! Осмотрев комнату внимательнее, Шико приметил, что на столе небрежно лежал букет из ярко-оранжевых лилий. — О, хоть цветочки есть красивые. Только их надо бы в воду поставить, а то они быстро перестанут тебя радовать. Неожиданно Анжуйский, до этого даже не поднявший головы и не посмотревший на вошедшего, резко выпрямился в кресле и вспыхнул от этих слов. — Радовать? Как они могут меня радовать?! Они разбивают мне сердце! — Он схватил букет и с силой сунул его в руки растерявшемуся Шико. — Убери их прочь! Всё равно, куда. Мне дурно от одного их проклятого запаха! — Не знал, что принц из династии Валуа не любит лилии… — с иронией подметил будущий шут. Однако, почувствовав, что Генрих находился уже на грани своего терпения, под несводимым с него взбешённым взглядом всё же отнёс цветы за дверь, передав их на попечение слуг. После чего воротился и серьёзно поинтересовался: — Что с тобой? Я не понимаю. Его Высочество, будто ему в самом деле стало дурно от цветочного аромата, подошёл к открытому окну и устремил свой взгляд на облака. — Это букет от… одной особы… — негромко пояснил он. — Мне сегодня утром сказали, что мы не можем быть вместе. Шико сочувственно вздохнул, так как прекрасно знал, о ком речь, и тоже приблизился к окну. — Ко мне испытывают ненависть и отвращение! — продолжал сокрушаться принц. — Зачем тогда было принимать мою благосклонность? Но мне обиднее осознавать другое. Почему после всего, что было между нами, нельзя было сказать мне это лично? Молча отправить этот омерзительный букет, даже не написав ни слова, и уехать из Парижа — вот «достойный» поступок человека благородного происхождения, нечего сказать! Сначала Шико не понял, что его смутило в этой пламенной речи, но потом внезапно осознал: — Постой, вы не поговорили? И ты даже не получил записку? Но почему ты тогда решил, что тебя не любят?.. Генрих посмотрел на него так, будто беседовал с самым необразованным человеком во всём мире. — Это оранжевые лилии. Оранжевые. — И что? Красивый цвет. Тебе присылают букет — это подарок, которому надо радоваться! — Впрочем, в последнем он уже начал сомневаться, поэтому утверждение прозвучало несколько зыбко. Казалось, Анжуйский был настолько поражён неподдельной реакцией своего приближённого, что даже позабыл о своих любовных переживаниях. Забавно сведя брови и чуть склонив голову на бок, он вкрадчиво произнёс: — Язык цветов, Шико. Ты что, с ним незнаком? — Что-то слышал… — соврал тот после неловкой паузы. И чистосердечно добавил: — Предпочитаю изъясняться по-французски, по-латыни и на языке моей шпаги. — Большое упущение, мой друг. — Генрих положил руку ему на плечо. — Что ж, это нужно немедленно исправить. …Спустя час красноречивых объяснений принца о том, какой цветок что означает (и как это всё хранилось в его голове?), Шико понял, что он совершенно запутался. Поначалу ему казалось, что значения есть только у самих цветов; но когда в игру вступили их оттенки… Почему разного цвета розы демонстрируют разные виды любви? Какого чёрта белая гвоздика должна отражать презрение, если она не менее прекрасна, чем все остальные? Кто додумался сделать гортензию символом насмешки над высокомерием получателя? Почему сочетание красных и белых цветов в букете означает сомнение дарителя в своих чувствах? Чем большинство жёлтых цветов не угодили обществу, что их сделали символом отвергнутой любви, ревности, измены, обиды?.. Схватившись за голову, он простонал: — Боже правый, я в жизни ещё не слушал ничего бесполезнее! Да в самой заунывной и скучной проповеди смысла и то больше! Генрих снисходительно вытерпел это нелестное сравнение. — Можешь издеваться сколько угодно. Во-первых, это полезно знать, особенно при дворе. Не разбираться в таких тонкостях — это невежество. А ты всё-таки в моей свите. — Шико хмыкнул, будто хотел возразить, что он плевал на все эти новомодные стандарты, выдающие за километр «утончённую натуру», но Анжуйский, в глазах которого вдруг заблестел лукавый огонёк, продолжил, загадочно улыбнувшись: — Во-вторых — кто знает, быть может, однажды это тебе пригодится? Когда их взгляды встретились, Шико неожиданно понял, что его охватило странное волнение, которое он никогда ранее ещё не испытывал… Чтобы не выдать себя, будущий шут демонстративно рассмеялся. — Как же! Разве что, в вопросе, какие цветы мне нести на могилы моих врагов. — И, дабы показать, что ему совершенно всё равно и он уж точно не отложит в памяти ничего из рассказа Его Высочества, недовольно закатил глаза.***
Пока Понти пытался осознать, что он только что увидел, брат Робер, через несколько мгновений вернув привычную бесстрастную маску, посмотрел на гвардейца и пояснил: — У каждого растения есть своё значение. Оранжевые лилии, несмотря на их красоту, не принято преподносить тому, к кому даритель испытывает тёплые чувства. Напротив, их обычно ассоциируют с отвращением и даже ненавистью. Другое дело — белые, которые означают чистоту и непорочность, и красные, которые выражают возвышенные намерения. Новая волна удивления и непонимания накрыла Понти с головой. Каждая следующая услышанная фраза порождала больше вопросов, чем ответов. Монах, похоже, говорил на языке цветов, столь популярном среди знатных персон, — подумать только! Откуда ему это известно? Сам гвардеец никогда не вникал в детали — некому было его научить… да и дарить букеты ему раньше не приходилось. — Месье Эсперанс производит впечатление человека, сведущего в таких тонкостях, как язык цветов, — продолжил брат Робер после небольшой паузы. — Ему будет приятно, если вы составите композицию, вложив в неё правильный посыл. Понти задумался. Если до этого ему было немного жутко находиться в обществе говорящего брата, то последние слова сделали своё дело и всё же попали в цель. Гвардейцу и правда очень хотелось сделать что угодно, чтобы порадовать своего друга, к которому он успел привязаться за столь короткое время. Желание снова увидеть улыбку Эсперанса и жизнерадостный блеск в глазах больного было для него сильнее всяких предрассудков. Тем более, что в личном общении монах, как оказалось, не был таким уж строгим и ужасным, каким представлялся издалека. Совсем наоборот: их нынешний разговор напоминал обычную светскую беседу. А если учесть, что брат Робер был сильно старше Понти, он, на правах умудрённого опытом человека, и правда мог дать молодому гвардейцу полезные наставления. «Главное, — решил он, — действовать осторожно, чтобы он ненароком не решил, что я влюбился по уши». — Любезный брат, — на этот раз Понти улыбнулся от всей души, — я совершенно не разбираюсь в цветах, но с удовольствием приму вашу помощь. Не могли бы вы пояснить мне, что означает мой нынешний букет, чтобы я знал, какие детали можно в него добавить? — Конечно, — последовал вежливый ответ. — У вас уже хороший набор. Жёлтые розы — символ крепкой дружбы. Можно добавить розовые, они выразят учтивость. Гвардеец параллельно с рассказом дополнял свой букет теми цветами, на которые ему указывал говорящий брат. — Гвоздики, если отойти от религиозного контекста, — продолжал монах, — в вашем случае говорят о чистой симпатии, как бы стремлении сердца к сердцу. Белый шиповник можно трактовать как исцеление. — Приметив особую деталь, он прокомментировал: — Ещё, я вижу, вы срезаете все шипы. Понти, любуясь нежными цветами, произнёс: — Я подумал, что так будет лучше. А что, — весело спросил он, занимаясь очередной розой, — неужто это тоже имеет какое-то значение? — Имеет, — кивнул брат Робер. — Отсутствие шипов говорит о любви с первого взгляда. — Да?.. Ой! Гвардеец покраснел до ушей и до того растерялся, что выронил из рук свой нож, после чего кинулся его поднимать. Монах следил за всеми этими неловкими действиями с философским спокойствием. Признаться, бедолагу Понти это смущало едва ли не больше, чем мог бы смутить громкий смех его полковых товарищей. Выпрямившись, он откашлялся и посмотрел на брата Робера, ища в его словах иронию, но тот оставался серьёзен. «Чёрт возьми, как глупо, должно быть, я выгляжу! — сокрушался гвардеец. — А он стоит, будто статуя. Вот ведь хитрец! Небось сразу заметил, что я срезал шипы, будь они неладны, как только подошёл». — Вы, верно, шутите? Увы, мне в любом случае придётся поверить вам на слово, — нервно усмехнулся он. — Можете смело верить. Я никогда не шучу. — Что-то дрогнуло в глазах говорящего брата, когда он произнёс это. — Вижу, месье Понти, вас это беспокоит, поэтому обещаю вам: наша беседа останется между нами. Я всего лишь монах… мне нет дела до мирских чувств. «А вот в последнее я не верю! — сказал сам себе Понти. — Как же, нет ему дела. Вы только посмотрите на него: монах, знающий, как изъясняться в любви цветами! Человек-загадка. Впрочем, всё честно: одна тайна с моей стороны, одна маленькая — с его». — Я рад, что вы меня понимаете, дорогой брат, — доброжелательно отозвался гвардеец, почти успокоившись. — Благодарю вас за то, что уделили мне время. Удивительно, — он всё же не удержался от того, чтобы не сказать это напоследок, — я и не думал, что среди монахов кто-то разбирается в нюансах уровня придворного этикета. — Только Господу известно, какие знания могут нам пригодиться, — помолчав, уклончиво ответил брат Робер, — поэтому имеет смысл стремиться узнать всё. А теперь прошу меня извинить, я должен идти. — Почтительно опустив голову и отступив на шаг, он уже развернулся, чтобы уходить, но прибавил: — Я навещу месье Эсперанса вечером. Уверен, с вашей заботой его состояние и настроение улучшатся. Понти остался стоять, ухмыляясь и с долей восхищения глядя вслед удалявшейся высокой фигуре, пока она не скрылась из виду. Рассмотрев за привычной безэмоциональной и строгой маской что-то «человеческое», гвардеец окончательно проникся симпатией к этому необычному монаху. Понти готов был поклясться, что видел, как во взгляде говорящего брата на миг блеснул огонёк ностальгии, когда речь зашла про придворный этикет. Быть может, раньше он был вельможей? Или военным? Одно было ясно: вряд ли он всегда носил рясу. Интересно, любил ли сам брат Робер кого-то? Дарил ли цветы своему объекту обожания, раз уж он так в них разбирается? А может, даже однажды специально выучил язык цветов ради неё или ради него? Последняя мысль отчего-то показалась гвардейцу презабавной, и он, тряхнув головой и хихикнув, всё-таки двинулся в сторону комнаты, где его уже ждал Эсперанс. А в это время внезапный порыв ветра заставил окончательно слететь сползавший капюшон рясы и затих, запутавшись в седых волосах. Монах остановился и поднял глаза к небу. — Смейся-смейся, Генрике, — еле слышно произнёс Шико. — Кто бы мог подумать, что ты окажешься прав? Твои наставления и правда пригодились мне спустя столько лет.***
Когда на закате брат Робер, как и обещал, заглянул к Эсперансу, он увидел, как тот за ужином нежно улыбался рассказывавшему какую-то историю Понти и периодически поглядывал на букет, стоявший в вазе. Молча кивнув друзьям и убедившись, что его помощь не требуется, он вышел, незаметно и беззвучно усмехнувшись. В монастырских покоях снова сияли два солнца.
