Цикличность

Их связь всегда была нечто пылким, ярким и согревающим. Виктор был словно керосином в его идее – он никогда не давал гаснуть. Когда Джейсу был на дне, он едва ощутимо, словно дуновение от листа бумаги, согревал и направлял его. А когда они оба отчаивались, подкатывая стулья друг к другу, их дуэт вспыхивал заново – неважно, глупой шуткой от которой охото кататься по полу, или ворчанием керосина, что мог внезапно заязвить но освежить разум, полным кислятиной послевкусия кофе. Джейс не соглет если скажет, что повстречав своего спутника прожил жизнь заново. Он затлел, а после заново загорелся, словно умер и ожил в один момент и в одной комнате. И любимое лицо, перекатившее его из конца цикла в начало, не давало потухнуть ему ни разу за лет десять. Оно стало не просто попутчиком, оно стало частью жизни, компонентом позволяющим жить. Виктор стал кислородом, уже привычной зависимостью. Его просто невозможно уже изъять из жизни Джейса. Они связаны, как минимум, он прикован к нему. Но разве керосин бывает бесконечным? Разве можно выливать свою жизнь ради того чтобы кто-то жил и сиял, пока ты медленно исчерпываешь самого себя? Виктор воспринял свою скорую смерть как само собой разумеещеся. Он уже заметил, как постепенно его следы за спиной начало заметать снегом. У него стиралось прошлое, и, вероятно, не было впереди и будущего. Конечно, он схватился за возможность: пошел назад, освежил углубления от ботинок на снегу. Но тогда болезнь замела путь вперёд, навалила по колено и сбила с толку где зад и перед. Все это бессмысленно – шагать в белом бескрайнем плато, его никто не спасет. И прося Джейса уничтожить хэкс ядро, Виктор хотел не обезопасить кого-то, драматично отбыть или явить судьбе свое безбрежное отчаянье. Он хотел сделать вид, что все знал наперед как это подобает учёному. Хотел не быть жалким, не казаться таковым. Пусть хоть его спичка посчитает его твердым целеустремлённым человеком. Пусть хороня его хоть она подумает о том, какая твердая у него была воля, а не том, каким болезненным человеком он был. Джейс не взялся за ответственность отбирать у судьбы то, что она ему когда-то дала. Конечно, ему было невероятно больно чувствовать как от него отрывается кусок, как тело Виктора из обломков здания совета забирают доктора и совсем вскоре накрывают пеленой. Но он обещал. И он исполнил чужую, считай, предсмертную просьбу. Это бесчеловечно – спасать кого-то из своей зависимости, управлять жизнью из-за боли, а не чистого желания помочь. И не факт, что Джейсу бы стало легче при мысли, что его напарник рядом, тут, чудодейственно воскресший благодаря хэкс ядру. Покалеченный жизнью и истощенный морально, перекатывающийся по нити здравого смысла от желания быть в могиле, так крепко привязавшегося к нему, до ярчайшей истерики. Виктор человек, он тоже чувствует и очень долго мирится с картами которые выкидывает ему судьба. Он кажется спокойным, но человек разделяющий с ним каждый день на протяжении лет семи также ощущает его ношу в полной мере. Он был на грани, уже даже за ней, и он явно заслуживал крепкий сон и полноразмерный отдых хотя бы в гробу. Джейс знал. Возможно, он даже не хотел его спасать так изощрённо. Не в последний момент, не тогда, когда все уже решено, больная тяга уже осела в лёгких в ожидании слез, а тяжёлая вина наступила на горло. Дождь остужал голову. Разбиваясь каплями о горячую кожу он вместе с паром уносил ввысь мысли о том, как могло быть и как стало. Конечно нельзя было отвязаться от всех этих чувств до единого, но застлать их чем-то не было невозможным. Тревога хорошо крошилась под печалью, звон вместе с водой довольно быстро вымещал из ушей навязчивые мысли, а слезы горюче уносили остатки их дуэта. Было лучше и быстрее избавится от всех эмоций, чем выбирать снова под ношей ответственности варианты у судьбы которые можно было бы задействовать. Эта привычная тяга – быть человеком который движет всех вперед передавила словно ремень который мал. Она вдавливала в землю, заставляя захотеть ощутить вкус травы и грязи вместо кислой тоски. Захотеть прилипнуть в ласке к Виктору снова с целью забыть все проблемы мира навсегда. Но сладковатый запах песочного печенья уже исчез, был погребён, смыт с кончиков пальцев. Без горючего Джейс потух.