Лотосы что больше не расцветут

Ханахаки, весьма красивое слово но очень страшное значение кроется за его красотой. Кто-то скажет что окутанное цветами сердце это прекрасно но лишь те кто познал боль утрат теперь ненавидят цветы. Почему жизнь бывает так жестока к тем кто безумно любит? Странник впервые почувствовал это в тот вечер, когда задержался в библиотеке. Листая справочник по архитектуре, он машинально делал пометки в блокноте, пока не услышал знакомый голос за спиной. — Кадзуха, ну признай, что без меня твоя жизнь была бы слишком скучной, — смеясь, произнёс Хэйдзо. — Возможно, — легко ответил Кадзуха, и Странник не видел его лица, но знал, что он улыбается. — Но тогда мне бы не приходилось разбираться с твоими проделками. — Ага, ага. Так и запишем: «Кадзуха Каэдэхара — единственный, кто может справиться с моим хаосом». Странник сжал ручку в пальцах, чувствуя, как её пластик неприятно врезается в кожу. Он знал, что между ними всегда была эта непринуждённость, этот лёгкий обмен словами, который ему самому был недоступен. Он не умел так просто смеяться, не умел быть частью чужого хаоса. И всё же он остался в библиотеке дольше обычного. Дождавшись момента когда улицы уже опустели, а уличные фонари заливали тротуары мягким светом, он почувствовал это.Сперва — странное першение в горле. Потом — жгучая боль, из-за которой пришлось схватиться за металлические перила моста. Он закашлялся, согнувшись пополам, пока не почувствовал что-то лёгкое и сухое на губах. Лепесток. Белый, такой идеально светлый и нежный. «Нет» Странник вгляделся в него, будто отрицание могло изменить реальность. Но где-то в груди уже распускались сотни таких же лепестков, словно насмехаясь над ним. Странник помахал головой думая что это невозможно. Это должно быть ошибкой. Его не должно было волновать, как Кадзуха смотрит на Хэйдзо. Не должно было разъедать изнутри осознание, что он никогда не улыбнётся ему так же. Но ханахаки не ошибается и не спрашивает твоего разрешения.Странник сжал лепесток, скомкал его в ладони и отбросил в сторону. Неважно. Он поступит в университет. Он займётся архитектурой, построит что-то вечное, что не рассыплется от одного взгляда, от одного неразделённого чувства. Он справится. Или хотя бы убедит себя в этом. Убедит что это пройдет если он уедет и с головой погрузиться в учебу, переставая думать о чем либо кроме четких линий вечных зданий которые он мог бы создать. Его желание строить будущее, но как если он сам рушится изнутри? Его рушит такое жалкое проявление слабости. Любовь... Сначала всё выглядело логично. Странник собирался поступать в архитектурный, а значит, учеба должна быть в приоритете. Он говорил это с абсолютной уверенностью, когда Кадзуха звал его на прогулку, когда одноклассники звали его в кафе после занятий, когда учителя с беспокойством отмечали, что он стал приходить раньше всех и уходить последним. Это было удобно. Никто не задавал вопросов. Никто не замечал, что его пальцы дрожат, когда он чертит очередной эскиз, что его запястья стали тоньше, а губы — бледнее. Никто не видел, как в его ладонь, спрятанную в кармане, с силой впивается собственный ноготь, лишь бы не закашляться прямо посреди урока. Но становилось сложнее. Сначала это были только лепестки. Они легкие, почти невесомые, их можно скрыть, смяв в кулаке или выбросив в урну. Но потом приходит кровь, тяжелая, металлическим привкусом оседающая во рту. Он привыкает наклоняться над раковиной в туалете школьного кабинета, стискивать зубы, чтобы никто не услышал. А потом появляются бутоны. Маленькие, плотные, с хрупкими зелеными стеблями. Лотосы. Символ чистоты. Символ чего-то недостижимого. Они царапают его горло, заполняют легкие, растут там, где не должно быть жизни. Странник теряет счет времени. Мир вокруг смазывается, становится ненужным фоном. Уроки сливаются в единое целое, учебники остаются раскрытыми, но слова на страницах больше ничего не значат. Кадзуха замечает. Конечно, замечает. — Ты стал реже отвечать на сообщения, — говорит он однажды, когда находит его на крыше школы. В голосе нет упрека, только легкое беспокойство. — Всё в порядке? Странник кивает, крепче стискивая пальцы. Он не хочет отвечать. Не хочет, чтобы его голос дрогнул. — Учеба, — бросает он коротко пожимая плечами. — Ты же понимаешь, что я не поверю в это? — Кадзуха присаживается рядом, слишком близко. Его тепло обжигает, а запах — легкий, свежий, с нотками зелёного чая и дождя — заставляет сердце биться больнее, чем от цветов, заполнивших его легкие. — Просто... не забывай, что я рядом, ладно? Странник не отвечает. Когда Кадзуха уходит, он зажимает рот ладонью и давится очередным бутоном. Боль что приносят бутоны слишком слаба по сравнению с нахождением рядом с человеком который никогда не посмотрит на тебя с лаской и любовью в глазах. Ночами он почти не спит. Лежит в темноте, глядя в потолок, слушая, как за окном шелестит ветер. В груди тяжесть, и не только от усталости. Он больше не помнит как это - дышать свободно. Когда удается заснуть, сны наполнены водой. Он идет по мелководью, а вокруг — поля лотосов, их бутоны раскрываются от каждого его шага. Они тянутся к нему, оплетают руки, шею, заполняют горло. Он тонет, и, просыпаясь, не может понять, где грань между сном и реальностью. Бутоны будто бы с каждым разом становятся все больше и живее. Если раньше ему удавалось легко их скрывать смывая в раковину или пряча в руках стирая их в мокрую пыль то теперь каждый порыв кашля как сильный удар прямо в лёгкие. Боль пронзает не только его грудную клетку но и все тело. Странник и дальше уверяет себя, он справится с этим. Он скоро привыкнет и после поступления снова сможет вздохнуть полной грудью без этой боли. В школе люди начинают смотреть на него иначе. Он это чувствует — как взгляды задерживаются на его похудевших щеках, как кто-то переглядывается, шепотом обсуждая его отсутствие на переменах. — Ты плохо выглядишь. Кадзуха снова стоит перед ним. Упрямый, неотступный. В глазах тревога, в пальцах — тонкая книга с закладками. Странник отводит взгляд. — Учеба. — Опять? — Кадзуха тихо вздыхает. — Я не слепой Рядом с ним Хэйдзо — беспечный, с хитрой улыбкой, лениво оглядывает Странника. И это — последняя капля. Странник сжимает пальцы, ощущая под ногтями боль. Лепестки внутри шевелятся, острыми краями царапая легкие. — Мне некогда, — бросает он и уходит, даже не оглянувшись. В груди ломается что-то большее, чем только ребра. Странник перестает ходить в школу а если и появлялся то быстро исчезал в пустых классах в надежде избегать людей которые могли бы увидеть его слабость. В один день ему все же не удаётся сбежать, Кадзуха находит его в одном из кабинетов. С дрожащими руками, кровью на губах и полу сидящим перед почти полностью раскрывшиеся бутоном лотоса. Теплые пальцы касаются плеча Странника. — Что с тобой?.. — Голос Кадзухи срывается. Странник смеется, коротко, безрадостно. Затем смахивает с губ кровь и, наконец, встречается с ним взглядом. — Все нормально, — говорит он. И впервые Кадзуха не верит. Не верит не одному его слову, жесту, но всё же отступает назад и позволяет Страннику уйти. Проходит месяц а может два, Странник не знает точно, он давно потерялся во времени и пространстве но он знает что сегодня время подачи документов. Для него этот день становится небольшим глотком свежего воздуха. Подав документы парень не знал примут ли их но он знал точно, совсем скоро его ждёт операция по удалению чувств. Странник знал что таким образом потеряет часть себя но ему было плевать, он хотел спасти свою жизнь и свое будущее. Врачи сказали, что операция пройдет быстро. Просто удалить цветы, вырезать их с корнем, оставить пустоту. Больница пахла стерильностью, белые стены казались размытыми. Странник не чувствовал ничего. Он выбрал это сам. Стереть чувства, избавиться от болезни. Кадзуха не знал. И не должен был узнать об этом никогда. Странник не собирался говорить — зачем? Это уже не имело значения. Завтра все будет кончено. Только до завтра он не дожил. Ночью он снова тонул в лепестках. Грудь разрывалась изнутри. Он проснулся, задыхаясь от цветов в горле. Тело дернулось в спазме, руки судорожно вцепились в простынь. Он знал, что это конец, но пытался дышать, пытался бороться, пока горло не заполнилось бутонами. Они были больше, чем прежде, плотнее. Белые, словно цветы, что он видел когда-то в детстве, плавающие по реке. Только эти не плавали. Эти душили. Он хотел бы сказать что-то напоследок. Может, имя. Имя что постоянно крутилось в голове и на губах. Но кровь заполняла рот, и вместо слов — только сдавленный хрип. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание оборвалось, — голос. Испуганный, надломленный, родной. — Странник?! Тишина. Кадзуха долго смотрел на белые лепестки в его ладони. Они были пропитаны кровью, словно сломанные крылья. Он узнал правду только утром. «Операция была назначена на сегодня». Опоздал. Теперь уже ничего не исправить. Никогда