Alles begann mit einem Tattoo.

— Все, — пробормотал он, и голос, сорвавшись, прозвучал непривычно хрипло и устало, словно он долгое время кричал в пустоту, словно слова, которые он хотел сказать, застряли у него в горле, так и не сумев вырваться наружу. Нил медленно, осторожно приподнялся на кресле, словно боясь потревожить только что созданное творение, с замиранием сердца, словно ожидая увидеть что-то совершенно новое, доселе неизведанное, и посмотрел на свое отражение в небольшом зеркале, которое, словно по волшебству, возникло в руке Эндрю, словно тот заранее знал, что именно в этот момент ему понадобится. Он был уверен. И Нил доверял. На его груди, прямо над самым сердцем, словно талисман, словно оберег, красовалась роза. Детально прорисованная, с тонкими, бархатистыми, словно живыми лепестками, полными нежности и красоты, и острыми, почти зловещими шипами, словно когтями, готовыми в любую секунду защитить своего обладателя. Она была живой, настоящей, словно только что расцвела на его бледной, уязвимой коже, словно вдохнула в него новую жизнь, наполнила его энергией и силой. Чернила, искусно смешанные и нанесенные с ювелирной точностью, словно созданные рукой самого Бога, искусно сливаясь с кожей, создавали сложную, завораживающую игру света и тени, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, каждую мельчайшую деталь рисунка, делая его объемным, почти осязаемым. Это было настоящее искусство, высокое, словно взлет птицы в небо, настоящее волшебство, воплощенное в боли и любви, в страхе и надежде, в сомнениях и вере, в страданиях и радостях. Нил молчал, словно потеряв дар речи, словно лишившись способности мыслить, зачарованный увиденным, потрясенный красотой, словно загипнотизированный ярким пламенем костра. Он долго не мог оторвать взгляда от своего отражения, словно пытаясь осознать, что это действительно с ним происходит, словно боясь, что все это – лишь сон, который развеется с первыми лучами солнца. Затем медленно, очень осторожно поднял свои глаза на Эндрю, словно впервые видел его, словно заново открывал для себя его истинную сущность. В его голубых глазах отражалось такое огромное, непередаваемое количество эмоций – благодарность, искреннее восхищение, детская восторженность, безудержная любовь, первобытный страх, безоговорочное доверие, трепетное удивление – что Эндрю, привыкший контролировать все и вся, едва мог выдержать этот пристальный, словно рентгеновский взгляд, проникающий в самые глубины его души, обнажая все его самые сокровенные тайны. Он не выдержал. Он дрогнул. Он сломался. Он отвернулся, словно провинившийся мальчишка, не в силах больше смотреть в эту бездонную, манящую бездну, боясь утонуть в ней без остатка. — Это..невероятно, — прошептал Нил, словно произнося заклинание, словно боясь нарушить тишину, словно делясь сокровенной тайной, и в его голосе, прерывающемся, дрожащем, сдавленном, отчетливо звучало искреннее, чистое благоговение, почти религиозное поклонение, словно он стоял перед алтарем, восхищаясь божественным творением. Его слова, словно легкое дуновение ветра, коснулись души Эндрю, вызывая бурю противоречивых чувств. Эндрю молчал, чувствуя, как с каждой секундой нарастает внутреннее напряжение, словно туго сжатая пружина, готовая в любой момент сломаться. Он совершенно не знал, что ответить на эту откровенность, не знал, как реагировать на столь явное восхищение. Он словно впервые столкнулся с чем-то настолько прекрасным, что не мог подобрать подходящих слов, словно его словарный запас внезапно иссяк. Он не знал, как справиться с этой внезапно нахлынувшей лавиной чувств, захлестнувших его с головой, сбивающих с ног, сносящих все на своем пути. Ему казалось, что он вот-вот утонет в этом море эмоций, захлебнется в них, потеряет себя навсегда. Он просто стоял, не двигаясь, словно окаменев, глядя в никуда, сквозь стены, сквозь реальность, стараясь не думать ни о чем, не чувствовать ничего, не дышать, словно пытаясь остановить время, словно надеясь, что все это – лишь мимолетное наваждение, которое скоро пройдет. Он просто был, словно машина, лишенная разума, ожидая неизбежного, как приговоренный к казни, не знающий, когда прозвучит выстрел. Наконец, словно собравшись с духом, преодолев невидимый барьер, Нил медленно, очень медленно подошел ближе, словно крадущийся зверь, словно боялся спугнуть что-то невероятно хрупкое, эфемерное, почти невидимое, словно опасаясь нарушить хрупкий баланс между ними. Он двигался осторожно, словно ступал по тонкому льду, рискуя провалиться в пучину неизведанности. Словно каждое движение могло нарушить его дружбу с Эндрю. Не доходя до него нескольких шагов, словно споткнулся о что-то невидимое, заколебался на мгновение, решаясь или нет. Затем протянул руку и робко, словно извиняясь за вторжение, коснулся его руки кончиками пальцев, едва ощутимо, словно касаясь раскаленного металла, словно боясь обжечься, словно проверяя, не приснилось ли ему все это. От этого прикосновения по телу Эндрю пробежала дрожь, словно от электрического разряда, заставляя его вздрогнуть. — Спасибо, Эндрю, — прошептал он, и в его голосе, вкрадчивом, тихом, словно едва слышном дуновении ветра, звучало такое огромное, всепоглощающее искреннее тепло, что Эндрю едва не расплакался, едва сдержался, чтобы не сорваться, не показать свою слабость, не раскрыть свои истинные чувства. В этом коротком слове заключалось все – благодарность за такой подарок, за внимание, за доверие, и, конечно же, за надежду. Эндрю, боясь выдать себя, резко отвернулся, пряча на лице смущение, словно ребенок, пойманный на воровстве конфет, отчаянно пытаясь вернуть утраченный контроль над ситуацией, над своими эмоциями, над самим собой. Он откашлянулся, стараясь придать голосу обычную резкость. — Не благодари, придурок. Просто хорошо ухаживай за ней, иначе все зря. Держи в чистоте, мазь три раза в день. В следующий раз я с тобой возиться не буду, как с писаной торбой. Сам все будешь делать, и не ной потом, если что-то пойдет не так. Нил, словно зная его как облупленного, усмехнулся, прочитав между строк привычную грубость и неприкрытую заботу, словно тайное признание. — Конечно, — ответил он с той же усмешкой, в глазах плескалась нежность, — Как за самой ценной вещью в моей жизни. В этот момент все его тщательно выстроенные стены рухнули, рассыпаясь в прах, словно старый замок, не выдержавший натиска бури. Он больше не мог сопротивляться, как будто все силы покинули его, оставив лишь болезненную пустоту. Он не мог бежать, ноги словно приросли к земле, скованные невидимыми цепями желания. Он не мог прятаться, потому что больше не хотел. Больше не было сил и смысла прятаться от правды, от себя самого, от него. Он просто сдался. Отпустил все свои страхи и сомнения, поддался порыву, который так долго сдерживал, словно дикого зверя в тесной клетке. Сердце бешено колотилось, отстукивая безумный ритм в ушах. Он схватил рыжеволосого за подбородок, и, не раздумывая больше ни секунды, впился своими губами в чужие. Поцелуй был жадным, отчаянным, словно глоток воздуха для утопающего. Он чувствовал, как дрожит все тело, как перехватывает дыхание от напора собственных чувств. И к его удивлению, он получил ответный поцелуй. Сначала робкий и неуверенный, но с каждой секундой все более страстный и требовательный. Когда они наконец оторвались друг от друга, Нил с трудом перевел дыхание, глядя в карие, словно тёмный шоколад, глаза блондина. В них бушевала целая буря эмоций, которую тот, казалось, пытался скрыть за привычной маской безразличия. — Ты идиот, Джостен, — прозвучало хриплое обвинение, больше похожее на признание. Но Нил знал. Он видел эту бурю в его глазах, чувствовал ее в каждом прикосновении, в каждом вздохе. Знал, что за этими словами скрывается то, что Эндрю никогда не скажет вслух. Любовь. Та самая, которую Эндрю так тщательно скрывал за маской безразличия, за холодным взглядом, за колючими фразами, словно защищаясь от всего мира. Но Нил видел сквозь эту броню, видел его настоящего, уязвимого и любящего. И роза на его груди была доказательством этой любви. Не просто татуировка, а символ, вытатуированный на его коже навсегда, знаком принадлежности, печатью их сложной, искалеченной, но такой настоящей связи. Роза, как обещание вечной верности, как напоминание о том, что даже в самой темной ночи можно найти свет. Он провел пальцем по контуру лепестков, ощущая легкую вибрацию под кожей. Это была их история, выгравированная на его теле, невидимая для посторонних, но значимая для них двоих. Он знал, что впереди их ждет еще много трудностей, много боли и непонимания. Но теперь, когда стены рухнули, когда они наконец смогли показать друг другу свои чувства, о которых и так знали, они были готовы ко всему. Вместе.