Happy ми

Play.

      Честно? Я не помню, как мы к этому пришли, но, кажется, мы просто решили, что так проще. Быстрее. Безболезненнее. Без всей этой херни с чувствами, обязательствами и неловкостью. Мы никому ничего не обещали, не брали друг у друга долгов, не делили совместные завтраки и не обсуждали планы на выходные. Это было... удобно.       Но удобно для кого?       Для общества.       Да, конечно. Общество всегда вставляет свои пять копеек, когда дело касается двух несчастных шизоидов, которые сами не понимают, что творят.       Прошел год. Год, за который мы ни разу не поговорили лично. Всегда был кто-то третий: менеджер, друг, фанаты, толпа. Мы — два актера, номинированных на «самый искренний момент года», оказались самыми неискренними в своей реальной жизни. Это же иронично до боли, да?       Или до смеха.       Я не знаю, кто из нас лучше играл. По идее, я актер. Я учился. Тренировался. Но если бы вручили Оскар за мастерское изображение безразличия, его бы получил он. Иногда мне действительно казалось, что это он актёр со стажем, а не я. Его безразличие – это был, блять, шедевр. Нет, правда, хотелось аплодировать. Никаких эмоций.       Он был старше. Умнее. Опытнее. И, конечно же, он знал лучше. Как мне жить. Как мне чувствовать. Как мне «правильнее». В конце концов, он так убедительно играл дружбу, что я почти верил. Почти.       Меня поражала его легкость. Это же талант — выглядеть так, словно тебе абсолютно похуй. Вот абсолютно. Хотя я знал, что это не так. Но черт возьми, он был гением в своем деле. Его любили все. Он мог бы стать лицом рекламы солнца, и никто бы даже не удивился. Как живое воплощение света, нежности, любви и солнца может причинить боль и ранить?       Но свет тоже жжет.       Он забирает твое сердце, возносит его на пьедестал и ставит его в музей под бронированное стекло, нанимает охрану, а потом сжигает все к чертовой матери. Вечерний фейерверк. Огонь. Пепел. При этом он обнимает охранника и предлагает ему выпить. А после — шампанское, бар, танцы, чей-то рот на его шее, и... утро, где кто-то один остается с правой рукой, потому что он ушел спать к себе.       Я знаю, потому что тоже остался.       И в свои девятнадцать мне казалось, что это самая страшная боль в мире.       Когда ты подросток, это кажется самой чудовищной трагедией в мире.       Но трагедия была в другом.       Трагедия была в том, что я видел, как легко ему даётся играть. Как непринужденно раздает свои улыбки. Как ведет себя так, словно ничего не было. Как мастерски он расставляет границы, при этом даже не замечая, как делает это. Или замечая — и просто не придавая значения. Потому что ему так проще.       Ничего важного.       Просто... опыт.       Я бы, наверное, сказал что-то       грубое, но не могу.       Потому что сам виноват.       Отрубите мне член, если я не прав, но я уверен, что ни один парень или девушка, спавшие с ним, до сих пор не смогли забыть вкус его губ, ощущение его кожи под кончиками своих пальцев и его самые пошлые в мире стоны. И поверьте мне, они никогда не смогут этого забыть. Это не то, что стирается из памяти.       Я не смог.       Я помню каждый день съёмок, где мне нужно было касаться его, целовать его. Я помню, как сердце колотилось слишком быстро, как будто оно пыталось выскочить, чтобы лично спросить: «Чувак, что за херня?».       Помню все до секунды.       Но лучше всего я помню, когда камеры не работали.       Я помню наши ночи.       Помню его губы на моих. Помню свои руки в его кудрях. Помню, как он дрожал, как впивался ногтями в мою кожу, как его дыхание сбивалось. Помню его лицо в пик удовольствия. Помню, как правильно ощущались его руки на моих плечах, шее, волосах. Помню его губы на моей коже. Помню как он шептал мое имя, когда думал, что я не слышу.       Но есть нюанс.       Он всегда был пьян.       В первый раз я тоже был пьян.       В последующие — нет.       Я хотел его трезвым. Настоящим.       Поэтому в последующие разы я был всегда трезв, чего не скажешь о нём. Но каким-то волшебным образом утром он исчезал, даже если три часа назад не мог дойти до квартиры, а потом стоять от удовольствия.       Он всегда уходил раньше рассвета.       И это без будильника, прохладной воды и таблетки от головной боли и похмелья. Без намека на сожаление. Удивительный человек. Гений побегов. Иллюзионист.       А потом все закончилось.       Финал. Готово. Проект закрыт. Камеры выключены.       Что дальше?       Я не знал.       Он – знал.       Потому что на прощание, после ночи, в которой он назвал меня младшим братом (спасибо, Ом, очень эротично, но я бы предпочёл «незаменимый» или, не знаю, «любимый», но спасибо, так спасибо), и вообще, какого хуя он понизил меня в статусе? И, конечно же, как у него водится, он поцеловал меня на прощание, мол, давай-ка, брат, удачи. (Ахуеть, конечно, спасибо, за это можно отдельную премию выдать.) И ушёл.       Я даже не сразу понял, что это вообще было. Поцелуй? Прощание? Издёвка? Может, он просто споткнулся лицом об мое лицо?       Но в итоге я остался стоять в пустоте. В абсолютной, невыносимой тишине.       После этого события — тишина.       Мёртвая.       Ну ладно, не совсем мёртвая. Мы всё ещё общались — на камеру. Всё это было на показ, чтобы другие думали, что мы нормальные, цивилизованные люди. На деле же? Мы даже не смотрели друг на друга. Потому что он так решил. Ну, он так решил, а я — лох, которого это устраивало. Прямо в глаза мне сказал: «Нам нужно быть просто друзьями». Я кивнул. И всё. Ни «с Новым годом», ни «с днюхой». Хотя блять, друзья должны держать контакт! Но, конечно, все это было только для публики — милые комменты, смайлики, случайные лайки. И пока фанаты радовались, я буквально захлёбывался в этом молчании. Потому что он так решил. Для всех, конечно, было одно сплошное «бро» и «мы так близки», но на деле — ледниковый период. Хотя нет, ледниковый период хотя бы намекал, что когда-нибудь станет теплее. А тут — абсолютный вакуум. Хочешь выжить в этом цирке? Одевай маску и не забывай сделать вид, что тебе всё ок. Потому что он так решил. Что нам «ок». На публике — мы как бы дружим, но в реальности… в реальности ничего не было. Просто я был частью его прошлого, а он был чужд мне в настоящем.       Я пытался с ним поговорить. Решить что-то. Потому что, ну, какого хрена?! Но каждый раз натыкался на это его «прости, но так будет лучше». О, конечно, лучше! Как будто я вообще не человек, а какая-то его неудачная идея. Для кого это было сказано?       Какое «лучше»?       Для кого, блять, лучше?       Для меня, который сходит с ума от того, что его лучший друг внезапно решил испариться из его жизни?       Или, наверно, для него.       Потому что он спокойно продолжал жить, петь, выкладывать милые фоточки, сиять своей чёртовой солнечной улыбкой... Нет, стоп, кажется, для него действительно лучше.       Прошел год, и я свыкся с тем, что Омар — это отдельная планета. А я — просто белка, которая старается не попасть под его гравитацию. Но, знаете, этот космос не жалел белку. Космос поглощал её, а потом просто сжигал. Умереть от рук самого яркого, нежного, но такого эгоистичного Солнца? Я вот как раз тот идиот, который готов на это подписаться.       Я бы, наверное, пережил это. Как-нибудь. Но потом он начал встречаться с каким-то парнем. О да. Новый чувак. Новый парень. Или нет? Ах да, он же «не уверен». «Они просто близки». Где-то я это уже слышал, не правда ли?       Хотя нет.       «Встречаться» — слишком громко сказано. Он просто проводил с ним время, позволял себе касания, возможно, даже позволял себя любить. Но на вопросы про отношения всегда отвечал неопределённо: «Мы близки к этому, но пока нет».       Ну что ж, я искренне соболезную этому парню. Потому что если он еще не его, то скоро станет. А потом? Потом однажды получит в лицо «прости, но так будет лучше». Добро пожаловать в клуб.       Но, чёрт возьми, я ему завидовал.       Завидовал до боли в костях, до сжатых кулаков, до желания стереть лицо Омара с любого экрана, на котором я его видел. Чёрт, он мог трогать его, целовать и обнимать!       Он мог говорить с ним.       Вы понимаете?       Он. Мог. Говорить. С. Ним.       Не как с фанатом. Не как с журналистом. Не как с абсолютно случайным человеком, с которым можно обменяться парой вежливых слов на тусовке.       Нет. Он мог сказать: «привет», и Омар бы ответил. Он мог сказать: «я скучал», и Омар бы усмехнулся, обнял его за плечи и сказал: «я тоже». Он мог заботиться о нём, когда тот в очередной раз забудет поесть. Ходить за его любимыми хэппи-милами в три часа ночи.       А мне?       Это была моя роль. МОЯ.       А теперь мне только догадки, только обрывки фраз в интервью, только образы Омара в чужих инстаграм-историях.       И вот что интересно: непонятно, что больше меня убивало.       То ли то, что он мог спокойно отпускать и идти дальше, а я умирал без его объятий. Или то, что он был настолько хорош, что я умирал без его объятий.       Блять.       В этом даже разницы нет!       Было странно идти на мероприятие, где я необязательно должен был быть, но, конечно же, меня туда зачем-то занесло. Кажется, моё отчаяние было намного сильнее, чем я готов был признать, иначе чем ещё объяснить тот факт, что я добровольно пришёл туда, где главная звезда вечера — моя личная звезда жизни?       Я не должен был сюда приходить.       Вообще-то, у меня был целый список мест, где я мог бы провести этот вечер: например, посидеть дома, завернувшись в одеяло, играя в какую-нибудь тупую игру, в которой я хотя бы что-то контролирую. Или в баре, топя свою нервную систему в алкоголе. На крайняк в психотерапевтическом кабинете, объясняя, почему первые два пункта — это ужасная идея.       Но нет.       Я здесь.       И он тоже.       На сцене. В свете софитов. В этом грёбаном ореоле великолепия, который почему-то никогда не меркнет.       Он открывает рот — и начинается очередной акт моего персонального психологического триллера.       Он поёт.       Он поёт про то, как хочет быть девушкой какого-то парня. Про то, как хочет снять с себя одежду и показать, что он намного лучше этой девушки. (Омар, серьёзно? Ты хочешь быть чьей-то девушкой? Ты хочешь снять одежду? Отлично. Когда закончишь с этим, объясни мне, почему, блять, это не я).       Но самое, мать его, прекрасное — это финал.       С него снимают топ.       Какой-то парень.       НЕ. Я.       Как будто в этом спектакле не хватало ещё одной сцены, где по мне проехались катком.       Я застываю. Моя челюсть лежит на полу, моя рука сжата в кулак (а должна была бы быть в его волосах, а может где-то и ниже), а мои глаза полны желания (а ещё боли, но я об этом никому не скажу). И знаете что хуже всего?       Он это видит.       И улыбается.       Так нежно, что у меня в груди всё обрывается, и я уже не знаю, то ли это сердечный приступ, то ли просто мое самолюбие покончило с собой.       Почему я здесь? Нет, серьёзно. Почему? Я мог бы сидеть дома, пересматривать тупые видео, где люди падают с качелей, пока не задохнусь от смеха. Мог бы пойти в спортзал, сделать вид, что я очень здоровый человек, у которого нет экзистенциального кризиса (и который не думает о бывшем). Мог бы даже пойти в магазин, купить слишком дорогую свечу и провести вечер как эмоционально стабильный человек, который понимает, чего хочет от жизни.       Но нет. Я здесь.       И он тоже.       Поэтому он прямо сейчас спускается со сцены и минуя людей, которые явно желают высказать ему свое восхищение о его личности, он идет ко мне.       О, конечно!       Он идёт ко мне.       А я просто стою, как грёбаное полено, готовое к кремации (кинут в печь).       — Привет, — говорит он, и голос у него такой… лёгкий. Как будто всё в порядке.       Как будто он не знает, что я последние месяцы медленно схожу с ума.       Нет, ладно. Спокойно. Всё нормально. Это всего лишь обычный, безобидный вопрос. Просто формальность. Это совсем не попытка расчленить меня психически.       Блять! Он ещё и улыбается.       Улыбкой чёртовой порнозвезды. Улыбкой, достойной порноактера с премией AVN. А еще она раздражает. Она слишком идеальная.       Или я просто скучаю по обладателю этой красоты.       — О… привет, — говорю я.       Господи, я даже не пытаюсь скрыть, насколько я потерян. Слышу себя со стороны и понимаю, что звучу так, будто мне четырнадцать и я только что увидел старшеклассника в которого влюблен, который случайно сказал мне "здравствуй".       — Как поживаешь?       Он реально решил меня убить. Он говорит так, словно хочет меня убить!       Или съесть.       Чёртов каннибал.       — Знаешь, достаточно неплохо, — отвечаю я и тут же хочу удариться головой о стену. Идеально. Просто ахуено! Вон, даже спину выпрямил. Пусть знает, что ты держишься. И не замечаешь, как твои ноги дрожат.       А вообще, Эдвин, отлично, Эдвин, просто молодчина! Давай, ври дальше! Пусть думает, что у тебя всё хорошо, что у тебя успешная карьера, что ты, блять, не ревёшь по ночам в подушку, слушая его песни.       — О, рад за тебя.       Он усмехается.       А у меня уже ноги дрожат, мой пульс где-то в районе Бурдж-Халифа, руки потеют, хочется сжаться в комок и притвориться мертвым, и я клянусь, что если он посмотрит на меня ещё хотя бы секунду, я либо разобьюсь о его губы, либо ударю его, либо прилягу, чтобы умереть, либо расплачусь, ну или же сбегу в монастырь.       И вообще, хули он усмехается, когда у меня в голове идет третья мировая?       Но вместо всех этих сногсшибательных фактов я взрываюсь.       — Блять, Омар, почему ты меня избегаешь, словно мы никто? Да, возможно, нам лучше быть друзьями, но, блять, Омар, ну это же пиздец!       Поздравляю, Эдвин. Снова переиграл, снова уничтожил. Молодец. Просто отлично. Главное, что не заплакал. И не наблевал.       Он смотрит на меня.       И говорит:       — Эдвин, не сейчас.       А когда, мать твою? Когда? В следующей жизни? Через двадцать лет на встрече выпускников? На моих похоронах, когда ты будешь стоять у гроба и говорить: «Эх, надо было всё-таки ответить на его сообщения»? Ну да, конечно! Ну у него же график. Сейчас у него «нравственно уничтожить бывшего», а потом, видимо, «заказать бургер и не задумываться о последствиях».       Ой, да пошёл ты.       Не сейчас? А когда?       В следующей жизни? В другой вселенной? В той реальности, где я не люблю тебя так сильно, что готов был бы поджечь весь этот зал ради одного твоего взгляда, касания и слова?       — Хорошо, а когда?       ДА БЛЯТЬ, ЭДВИН!!!       — Я напишу.       И уходит.       Просто. Уходит.       Где-то я уже это слышал.       (Ага. В тот день, когда он впервые разбил мне сердце, или же вот вам спойлер: в аду. В том, который он для меня создал).

~~~

      03.05, 04:45; Сим: «за тобой приедет машина»       Вот спасибо, дорогой, за такую развернутую лекцию с деталями! Так приятно, когда обо мне так заботятся. Правда, не уточнил, когда именно приедет, какая именно машина и куда меня везут, но это уже, видимо, излишество. Кажется, мне стоит лишь надеется на то, что машина хотя бы будет настоящая, а не какой-нибудь детский электромобиль.       Но ладно. Я даже не спорю. Вместо того чтобы писать километровый ответ с матами, я просто просто отправляю уточняющий вопрос (а может, нахрен мне это надо?) и начинаю собираться.       Мне вообще стоит благодарить Омара, за его информативность и заботу о моей бессоннице.       Спасибо, Омар!       Полчаса, конечно, времени куча. Просто шикарное подношение. Просто целая вечность, особенно для встречи в пять утра. Интересно, это свидание или меня сейчас завербуют в тайную организацию? Или он открыл бойцовский клуб и у меня сейчас появится личный Тайлер?       А машина таки приезжает, и что бы вы думали?       Чёрный гелик.       Я смотрю на эту машину, и мне буквально нечего сказать. Это настолько пафосно и нагло, что у меня в голове весь бюджет страны проходит ревизию. И, кажется, мне пора запомнить, что если ты Омар Рудберг, ты либо появляешься на гелике, либо не появляешься вообще.       Я флегматично устраиваюсь на кожаное сиденье и таращусь в окно. Я не знаю, куда меня везут, но по глазам вижу, что разница между машиной и отелем меня волнует. Я думал, что меня уже ничем не удивить, но вот отель, у которого мы останавливаемся, меня все же заставляет поднять бровь. Я действительно в шоке от пафоса. Мне плевать, где именно мы будем кричать друг на друга, но этот контраст между машиной и отелем... Как будто я приехал в «Семью Сопрано», но без риска быть прикопанным в лесу. Он реально выглядит так, будто его построили исключительно для тайных встреч мафиози и драматичных разговоров бывших любовников. Как удачно.       Меня приводят в номер, и меня охватывает острое предчувствие, что моя смерть будет стильной. Но я доволен, ведь я стою перед его дверью. Вдох. Выдох. Ну что ж, если я умру здесь, по крайней мере, меня убьет он.       Я стучу. Почти сразу щелкает замок.       Дверь открывается.       Омар на пороге, в футболке, с чуть взъерошенными кудряшками и лицом человека, который не спал, но успел обдумать великую трагедию жизни.       Он лениво сканирует меня взглядом и ухмыляется.       — Не возмущайся, другого бизнеса не было, а твою дорогущую белую жопу надо возить только на чем-то изысканном.       Ооо, узнаю старого доброго Омара.       — Окей, — невозмутимо пожимаю плечами. — Мне всё равно. Налей мне чего покрепче, и давай уже поговорим.       Мне и правда всё равно. Я устал. Потому что мне не до твоих спектаклей, Омар. Пять утра — не время для обсуждения судьбоносных решений, но раз уж мы здесь…       Мы проходим на кухню. В отеле. Кухню. Ладно, допустим. Может, еще балкон есть? Камин? Пианино? Давай, Омар, удиви меня. Но он лишь достает бутылку игристого и наливает мне. Конечно, только его любимое. Какое еще?       Конечно, я рассчитывал на что-то покрепче, но, видимо, у нас тут званый ужин с аристократическими страданиями. Мы садимся друг напротив друга и пьем, как будто решаем судьбу королевства, словно мы действительно на последнем приеме перед войной.       Но ведь мы же королевские особы, так что...       Ну давай, Омар, жги.       — Эдвин, серьезно, мне не легче, — говорит он, не давая мне открыть рот. Гад. — Но я понимаю тебя. И я тоже считаю себя чертовым эгоистом. Просто я не думаю, что наш союз — это то, что нам нужно.       О, начинается.       — Омар, ты о чем? Я буквально хочу не только тебя и твое тело, но и твою душу!       Не слишком романтично для первого разговора за год молчания?       — Эдвин, черт возьми, я не хочу тебя переубеждать. Это не в моих силах и интересах. Но ты понимаешь, что нас не поймут? Мы буквально идем против общества. Это чуть ли не крест на твоей карьере! — Вот это было больно. Но он продолжает. — Мне-то ладно, все знают, что я квир, но ты… Подумай о себе. — Он говорит тихо, но уверенно, словно заговорщик, который хочет, чтобы его шепот проник прямо в мой мозг и застрял там навсегда. Он правда так думает? Он правда считает, что это аргумент? Он правда думает, что я буду готов снова отказаться от него из-за карьеры?       — Блять, Омар, ты такой тупой. — Он моргает. Открывает рот. Закрывает. Я, конечно, мог бы смягчить формулировку, но — нет. — Я год пытался донести до тебя, что ты – это всё, что мне надо! Я не ребенок, я осознаю риски, я понимаю, какие проблемы могут нас ждать. Но, чёрт возьми, Ом, если мы любим друг друга, то почему мы боимся проблем?! — Я размахиваю руками. Мне плевать, если я что-то уроню, если разольется его дурацкое игристое. Я плевать хотел на чужие ожидания. И конечно же он молчит. Но я-то нет. Теперь нет. — Да, возможно, я потеряю авторитет и несколько ролей, но боже, Омар, зачем мне роли, если в моей жизни нет тебя? — Тишина. — Я люблю тебя, и этим всё сказано.       Так, Эдвин, может, стоило подумать перед тем, как ляпнуть это?!       Омар медленно моргает. Потом еще раз.       — Ты меня что? — Голос тихий. Странный. Не раздраженный, не злой. Он даже не ухмыляется.       — Омар… это… я не знаю… я знаю, это рано, но…       Я даже не успеваю договорить.       Потому что он подрывается с места, в следующую секунду его ладонь на моем подбородке, а взгляд — полный чего-то, что я так долго ждал.       — Заткнись. — Возвращает он мне мою же фразу и целует меня.       Резко. Глубоко. Без шанса на отходные пути.       Всё остальное перестает существовать. Я просто таю в этом поцелуе, пропадаю, растворяюсь.       Я тонул в этом поцелуе год.       Год без него.       Год без этого.       И вот он здесь.       Трезвый. Осознанный.       И теперь это не ради камер, проектов, реклам и подогревов аудитории.       Это мы.       Омар садится ко мне на колени, и господи, как же приятно ощущать его вес, хотя он, по сути, и не весит ни хрена, скорее он был просто… ощутимым. Теплым. Настоящим. Его тепло, его запах, его близость давят на грудь так, что я едва могу дышать. Моё тело откликается на него быстрее, чем мозг успевает придумать хоть одно осмысленное предложение.       Мои руки ложатся на его талию, и это… это просто идеально, словно я в одночасье обрел новый смысл жизни. Его талия так приятно ощущается в моих руках... Как будто мой смысл жизни всегда был именно в этом – держать Омара Рудберга за талию. Как будто моя жизнь до этого момента была просто черновиком, а сейчас я впервые почувствовал, каково это — жить по-настоящему.       Зачем мне карьера, если у меня есть его талия?       Зачем мне деньги, если у меня есть его талия?       Я, естественно, не удерживаюсь и сжимаю его талию.       Реакция — божественная.       Тихий, едва слышный, но чертовски красивый стон проскальзывает в поцелуе, и я тут же, без раздумий, опускаю руки ниже, на его задницу. Теперь мне плевать на всё остальное. Если я не доведу его до самой высокой ноты, то какого черта я вообще делаю?       Я снова слышу его очаровательный звук, и, черт возьми, я начинаю верить в бога.       Это – лучшее, что случалось со мной за этот долбаный год.       Этот человек создан, чтобы издавать самые красивые звуки на свете, и они проникают в меня глубже любой песни, любого фильма, любого дурацкого интервью. И я хочу это слышать снова.       Его восхитительные стоны... Боже. Какой же он… звучный.       Если так пойдет дальше, я напишу симфонию из стонов Омара и возглавлю ее в Spotify.       От всех этих удивительных и восхитительных эмоций я ухмыляюсь в поцелуй, чувствуя себя полноправным владельцем его звуков, но не успеваю до конца насладиться своей властью, потому что в следующий момент он кусает меня за губу.       — Ах ты… — шиплю я       Но это того стоило.       Потому что я зависим.       Без него мне не выжить.       Но тут в голову со всей дури врывается здравый смысл, как полицейский на нелегальную тусовку.       Он тоже меня любит? Или это просто снова ебля без обязательств? Да, конечно, это его номер. Но Омар вполне способен уйти даже из своего же номера, если вдруг решит, что ему так удобнее.       А если через неделю я снова увижу его с каким-нибудь недоразумением и впаду в клиническую депрессию и даже не захочу гуглить того, кто с ним сейчас находятся? Или меня закоротит так, что я уйду в затяжной запой?       Бля.       Я не могу это повторить.       И, чёрт возьми, если я от этого не отстранюсь, то никакого диалога у нас не будет. Я не хочу об этом думать, но что-то внутри не даёт мне просто так пустить всё на самотёк.       Сквозь огромную внутреннюю ломку я разрываю поцелуй, и только сейчас понимаю, насколько мне не хватало воздуха. Глубокий вдох. Надо взять себя в руки. Надо не обращать внимания на то, как тяжело он дышит и как выглядят его губы, которые уже красные от поцелуев.       Я поднимаю взгляд и, к своему ужасу, встречаюсь с его глазами. Полными непонимания. Полными вопросов. Сейчас он выглядит, как кот, у которого отобрали рыбу.       Честно, я сам не понимаю, почему я еще не утащил тебя в постель, но ты мне не оставляешь шансов. Сначала у нас тут диалог, потом оргия. И не нужно так на меня смотреть. Нет.       Я с трудом перевожу дыхание, делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться и не сдохнуть от возмущения, если вдруг услышу какую-нибудь хрень, подбираю слова и, наконец, выдаю:       — Получается, это взаимно?       Да, я краснею. Ну конечно — я. Потому что я — жалкое, влюблённое существо, которое не умеет держать лицо.       И да, это глупо. Я знаю.       Но я так долго этого ждал, что слова застревают в горле, и мне плевать как я выгляжу в его глазах.       Он моргает.       Омар резко вскидывает голову, встречаясь со мной взглядом, он хмурится, но его глаза... Они светятся. В них читается смущение, благоговение, возбуждение — все сразу. Но, что самое страшное, в них есть она, — надежда. А ещё капелька того самого «боже, ты такой тупой, за что».       И теперь, мне действительно страшно услышать его ответ.       — Детка, кажется, здесь тупой не я.       Ой, ну извините, мистер «я-делал-вид-что-ненавижу-тебя»       — Конечно, это взаимно. С начала второго сезона Монархов. — продолжает он.       Ого.       — Мне казалось, что я настолько очевиден в своих чувствах, что творил всякую хуйню. Потом вообще пить начал. И в одну из ночей затащил тебя в туалет. — Ну, по крайней мере, он осознаёт, что творил хрень и помнит тот день. — Как сейчас помню: протрезвел при поцелуе, но решил не убегать, потому что ты мне ответил. А потом понял, что хочу этого не только пьяным, но и абсолютно любым. И тебя любым.       — Тогда какого хрена ты вёл себя как полный… — Меня переполняет гнев и отчаяние того, что он изначально чувствовал тоже самое. Охренеть. Просто охренеть.       — Но на одной из последних вечеринок я принял наркоту и в итоге вместо того, чтобы поговорить с тобой, уехал с Нурбо.       Он что сделал?...       — Честно, я понятия не имел, почему он, но мне показалось, что с ним проще, и в итоге я окунулся в него и поэтому тебя попросил остановиться.— Тяжело выдыхает он. — Короче, я с ним встречался, потому что решил, что с ним проще.       Я хмурюсь.       — Чем проще?       Он смотрит в сторону, потом снова на меня.       — Чем не быть с тобой.       Блять.       Я сжимаю переносицу.       — Значит, ты… пытался забыть меня с ним?       Омар вздыхает.       — Да.       Ну охренеть теперь. То есть, я весь этот год страдал, как чернокожие до отмены крепостного права, а он просто пытался забыть меня?       — А то, что у тебя нихрена не вышло, ты понял когда?       Он слабо усмехается.       — Когда в один момент захотел не его, а тебя, и назвал твое имя в постели.       Хорошо.       Теперь это официально — я убью его.       Я кладу ладонь ему на щёку, потому что иначе меня понесёт.       Он выдыхает, размягчается и продолжает.       — Короче, я попросил тебя остановиться не потому, что ты мне не был нужен, а потому, что я просто не был готов. Я просто хотел забыть тебя, потому что я не был готов к тебе.       — Поэтому ты забил хрен и решил трахать всех подряд?       Омар хмурится.       — Ну, да.       Я опускаю голову на его плечо.       — Ом, ты тупее меня.       — Да.       Ну всё, меня сломало.       Я кладу руку ему на щеку, потому что иначе я его убью, и он тут же расслабляется.       — Ладно. Не перебивай. — Я кивнул и он продолжил: — Весь этот год я наблюдал за тобой, отдалённо, но я многое знал о тебе, и, кажется, ты был неплох, поэтому я решил, что тебе действительно лучше без меня, поэтому даже не пытался извиниться.       ...Я понятия не имею, как на это реагировать.       Он нервно кусает губу, не поднимая на меня глаз. Он говорил это с таким напряжением, что я понимаю: если сейчас не дам ему понять, что он не мудак, то он развалится прямо здесь, на моих коленях. Удивительно, но это выглядит так, будто он правда переживает.       Я молча кладу руку ему на щёку, мягко, медленно, чтобы он понял — всё в порядке. Он замирает, но постепенно расслабляется.       Я касаюсь его большим пальцем, поглаживая кожу, и говорю:       — Омар, милый, я ни разу за этот год не был в порядке. — Он вздыхает. — Без тебя это невозможно. Конечно, я понимаю, что наши отношения невозможно держать в тайне от наших поклонников. Но, Омар, это же чушь. Мне никогда не будет достаточно хорошо без тебя. Не в этой жизни. — Он снованачинает нервно кусать губу. — Ты бы знал, как я бесился, когда узнал, что в ту ночь ты ушел с Нурбо.       Омар напрягся, но усмехнулся: — Ага, ты был в ярости. — Если ты не знал, — продолжаю я и провожу руками по его телу, словно пытается успокоить и предать уверенности, — то с нашего первого раза я ни разу не пил. Я хотел быть трезвым для тебя... мне хотелось любить тебя, а не только твоё телоб — Теперь мои руки проходят от его задницы до спины, по рёбрам, и одна рука покоится в его кудрях, а вторая — на бедре. Он снова чуть напрягается, но вскоре расслабляется, словно мой голос и касания его успокаивают, но он еле заметно дрожит под моими пальцами, и это так прекрасно ощущать, зная, что причина такоф реакции — я. Поэтому, я говорю тише, прямо ему в ушко: — Хотя оно действительно превосходное, но мне хотелось любить тебя, а не просто трахаться с тобой. — Он издает смешок, но тут же сглатывает, и я снова ухмыляюсь, чувствуя свою победу в этом. Но мне нужно продолжить, договорить.       — Честно, я даже не был уверен, что ты встречаешься с Нурбо. Думал, ты с ним тоже ради секса.       — Ага, отлично обо мне думал, спасибо.       — Прости за это. Но да, я действительно рад, что моя белая задница приглянулась тебе.       — О, заткнись, — фыркает он и пинает меня в рёбра.       Когда он успел обвиться вокруг меня, как удав?       — А теперь, когда мы признались друг другу в чувствах, а я в том, что я даун, я могу поцеловать твои прекрасные губы, а после всего тебя, а после позволить тебе разбить меня на моей прекрасной двуспальной кровати? — Он шепчет прямо в мои губы.       Господи.       Просто убейте меня.       Я смотрю на него, потом ухмыляюсь.       — О, тебе настолько не терпится? — Он кивает, глаза блестят. Я наклоняюсь к его уху. — Конечно. Я с радостью возьму ваше тело во владение, — ухмыляюсь я.       И в следующую секунду губы Омара врезаются в мои.       Глубоко. Жадно. Абсолютно.       Конечно же, я абсолютно доволен.       Я поднимаю его и совершенно брутально несу в комнату. Всё остальное — абсолютное безумие нашего мозга... и не только его.       И в сердцах наших нашёлся мир и покой. И за его любимыми хэппи-милами мы ночью ходим, гладя всех котов по пути, и обнимаемся всегда, прижимаясь друг к другу, а он для меня — самый милый и красивый кот.       И его любимые хэппи-милы сделали нас совершенно happy.