Ты научил меня любить мир

Хёнджин не был большим поклонником спорта, но периодически выбирался в студенческий спортзал, потому что преподавательская лицензия давала некоторые привилегии, благодаря которым он мог посещать подобные места бесплатно. — Боже, ну и ляжки у тебя! Бедра роскошные, я б тебе дал, — Феликс говорил с серьезным выражением лица, пока щупал хёнджиновы бедра. — Ты и так мне даешь, — Хёнджин закинул ногу на ногу и придавил руку Феликса. — Какой ты конченный. Всю романтику разрушил. Дурак. Прошло сколько? Месяца два? Все еще было сложно сказать, какие отношения их связывают. Они много целуются (Феликс просто боготворит губы Хёнджина, хоть и ворчит на то, что он ему все лицо своими варениками обслюнявил), часто тусуются друг у друга дома, занимаются сексом, Хёнджин все еще учит Феликса корейскому, но уже бесплатно. Феликс теперь может смоллтокаться с соседями, спрашивать у несведущей продавщицы состав продуктов, спорить с таксистом и кричать на шумящих подростков ночью в окно. Хёнджин гордится своей работой и Феликсом. Феликс благодарен Хёнджину за то, что теперь он может засыпать не в пьяном угаре, просыпаться без похмелья и завтракать лапшой с яйцом, которые он бы в жизни никогда сам себе не стал готовить. Тем более по утрам. Так все же какие отношения их связывают? А это разве важно? Феликс не уверен, что сможет сейчас разобраться в чувствах, но он точно знает, что дверца, которая ведет в черную-черную комнату в его душе, больше не заперта на тысячу замков, и теперь чуть приоткрыта. Она поскрипывает от ветра, царапает потрескавшиеся от соленой воды полы, бьется ручкой об обшарпанные стены из-за сквозняка, тем не менее, Хёнджина он туда впустил. Пока не пригласил за стол и не предложил ромашкового чая, но на пороге тот все же топчется и может дотянуться до светильника, чтобы включить перегорающую лампочку, болтающуюся на проводах из-под потолка. Он обязательно позволит ему закрутить новую. Может, не сегодня и не завтра, но однажды. Хёнджин не уверен, что Феликс готов дать название их странному союзу. Но он подождет, потому что видит соцветия распускающихся одуванчиков в глазах Феликса, когда он на него смотрит. Видит, что он не зачерствел и не окаменел от удушающей боли, которая до сих пор периодически сковывает его душу и тело. Он чувствует, что Феликс тянется к нему, раз за разом взглядом умоляя побыть рядом хотя бы еще минутку. И он остается. На всю ночь. Иногда даже с работы отпрашивается. Бывало, что Хёнджин просыпался от того, как сильно сжимает его плечо и хмурит брови Феликс во сне. Он в таких случаях всегда тихо-тихо шептал на ушко, что он рядом, что теперь все хорошо и грозы больше никогда не будет, все тревоги уйдут и Феликс больше не один. Бывало, что Феликс напивался, звонил ему и захлебывался в рыданиях. Боль никогда не уйдет, но ее можно спрятать в ящик под стареньким нерабочим телевизором, доставать иногда, чтобы вспомнить, каково оно было. Идеально не бывает, но вместе они со всем справляются. Однажды Феликсу позвонила мама. Они больше не ругались так сильно, но их общение все еще было холодным. В тот раз она рассказала, что заходила мама Гарри. Рассказала, что все у них не очень хорошо, все еще больно и тяжело, все еще нет ни одной причины продолжать бороться, но каким-то образом жизнь продолжает идти дальше без него. Без них. Через пару недель у Гарри День рождения и они вдвоем пойдут на кладбище, понесут ирисы, которые ему так нравились. Может, подойдут сестры Луи. После смерти брата они закрылись и мало контактировали со старыми знакомыми. Конечно, их никто не осуждал и все понимали. В тот вечер Феликс сильно расклеился. Уже надел куртку и завязывал шнурки, чтобы спуститься за выпивкой, но дверь открылась и в квартиру зашел Хёнджин. — Ой. Я не вовремя? Я могу уйти. Черт, извини, Феликс. Я должен был предупредить, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Прости. Я пойду, да? — Хёнджин снова пытался завести свою шарманку, пока его не перебили. — Замолчи. Проходи. Хорошо, что ты пришел. Я уже хотел идти в магазин за бухачкой. Чувствую себя не очень. — Феликс сбросил кроссовки, повесил куртку обратно на крючок, завалился в одежде в кровать и глухо простонал в подушку, — Господи, какой же я тупой. — Эй? Ты чего? Расклеился, да? А у меня тут вот кислые мармеладки, пожуешь? — Хёнджин пошуршал пачкой в кармане, достал ее, открыл и протянул Феликсу, который тут же схватил и закинул сразу три штуки в рот. — Шпашибо. — Закатил глаза, — спасибо. Мама звонила. У Гарри День рождения скоро, она на кладбище пойдет. Не знаю, тяжело все это. Как-то все…неправильно, — Феликс закрыл глаза и облокотился на спинку кровати, — не должно быть так. Я и на кладбище никогда не был. Сначала не хотел. Знаешь, увидеть их могилы — значит поверить в их смерть. А я верить не хотел. Сначала пытался жить иллюзиями, а потом спивался и как-то забылось. Перед поездкой сюда у меня были мысли зайти к ним, но решиться я так и не смог. Теперь и не смогу, — Феликс тяжело вздыхает и закидывает в рот сладость. Хёнджин приближается к его лицу, откусывает кусок мармеладки, торчащей из его рта, и мягко касается его губ. Потом отстраняется, смотрит в его глаза и закусывает губу. По взгляду было видно, как крутятся шестеренки в его красивой голове. Феликс вопросительно поднял бровь. — Поехали? Туда. К тебе домой. Я с тобой буду, если захочешь. А? — Феликс выпучил глаза и перестал жевать. Он пытался понять, есть ли в голове Хёнджина хотя бы зачатки разума. — Рехнулся? По-твоему, я зачем оттуда уехал? Чтоб вернуться? Знаешь, умные мысли преследовали тебя, но ты оказался быстрее. Так держать, — Феликс усмехнулся и взял в рот еще одну кислую мармеладку. — Да ну я серьезно. Давай поедем? Отпустишь травмы, попрощаешься с друзьями, поговоришь с мамой. Вот, покажешь ей своего перспективного красивого молодого человека, расскажешь, какой ты теперь самостоятельный и ответственный, — Хёнджин по-доброму улыбался, невесомо водя рукой по коленке Феликса. — Я со всей ответственностью заявляю, что ты больной и по тебе психушка плачет. — Либо ты выбираешь билеты сам, либо я покупаю их на рандомную дату, потому что я понятия не имею, когда День рождения у Гарри и на какое число ты можешь взять отпуск. Но мы поедем, — лицо Хёнджина вмиг стало серьезным, а взгляд просящим. — Слушай. Я не хочу. Боюсь я, ладно? Я не хочу ни с матерью видеться, ни на кладбище ходить. Я же с ума сойду, — Феликс поднял глаза. Хёнджин обхватил его жующее лицо своими большими ладонями и провел большими пальцами по скулам. — Не забывай, пожалуйста, что ты не один, Феликс. Тебе больше не нужно пропускать эту боль через себя одного. Поделись ей со мной. Пропусти ее через меня, обними меня до хруста. Я не смогу забрать ее всю, но я помогу тебе справиться. Ты больше не одинок. Твоя боль — моя боль, хорошо? — он продолжал гладить его лицо, улыбаясь. Феликс отложил почти пустую пачку и придвинулся, касаясь своими губами его губ. Он тоже взял красивое лицо напротив в свои руки и погладил, спускаясь ниже к шее. Поцелуй становился настойчивым, несдержанным. Феликс делился болью, прижимаясь так близко, как только мог. Он целовал яростно, отчаянно, но не делал больно ни своими поцелуями, ни прикосновениями. Он сжал его плечи, медленно двигаясь к запястьям, взял одну его руку в свою и положил себе на резинку штанов. Сам продолжил двигаться руками к краям хёнджиновой майки. — Еще ближе, — Феликс шептал в огне, в котором сгорал сам и сжигал Хёнджина. Хёнджин был не против и подливал бензина. Его он пролил на руки, чтоб пламя ярче разгоралось. Руками он бродил по горящему Феликсу, сжигая всю его одежду, дыша пламенем в его губы. Внутри Феликс был еще горячее, пламя там было синее-синее. Он водил рукой туда и обратно, потому что этот огонь боли не причинит, а прикосновения могут. — Прошу, войди. Мне нужно сейчас, — Феликс был на грани, еще секунда и огонь доберется до пороховой бочки. Хёнджин послушался. Сначала медленно, томно, тягуче. Огонь стал контролируемым и аккуратным, пока не стал небольшим костром внутри кирпичного круга. А потом Хёнджин снова взял бензин. Вспыхнуло. Стало резко, до звезд перед глазами приятно, стало громко. Огонь сжигал целые города, он был погибелью и был воскрешением. А потом добрался до фитиля на пороховой бочке. Бум. Они лежали, крепко-крепко обнявшись. Феликс улыбался и тяжело дышал, Хёнджин гладил его по волосам и целовал то в нос, то в макушку. Огонь уменьшился до пламени в восковой свече, которая освещала темную комнату в душе Феликса. Теперь Хёнджин сможет поменять там лампочку. Может, стены перекрасит и ковер положит. И дверь больше не скрепит. Непонятно было, как прошли эти недели, как были куплены билеты, как прошел перелет и как они, взявшись за руки, стояли перед дверью дома феликсовой матери. — А может это, ну, хрен бы с ним. Поедем в Корею, я так давно у тебя дома не был. Хряпнем пивка, посмотрим видео про убийства, а? — Феликс состроил лицо, от вида которого хотелось то ли плакать, то ли накормить его рыбой, уложить в лежанку и почесать за ушком. Хёнджин покачал головой и позвонил в звонок. — Дурак! Предупредил бы! Я был не готов! — прошипел Феликс. — Ты никогда не будешь готов. Поэтому я здесь, — Хёнджин обезоруживающе улыбнулся и чмокнул Феликса в макушку. — Феликс? — мама, открыв дверь, застыла и долго смотрела на сына. — Ага. Привет, мам, — Феликс не стал отпускать руки Хёнджина и опустил взгляд. Мама резко встрепенулась и стиснула сына в объятьях. — Какой же ты придурок. Идиот. Совсем головой не думаешь, — она улыбалась и гладила его по спине. Он все еще сжимал руку Хёнджина, а второй обнимал мать. — Ты совсем не вырос. — Я и не вырасту, мам. Я старый уже, — Феликс тихо рассмеялся. — Ну теперь я понял, откуда в тебе все эти ругательства. Здрасьте! Я Хёнджин, я эээ…Феликс? Выручай? — Хёнджин сам был не рад, что открыл рот. — Ох, да. Это Хёнджин, он со мной приехал. — Привет, Хёнджин, — мама потрепала его по волосам, — и в качестве кого ты здесь? — Я же сказал, мам. Сопровождающий. Долго мяться на пороге будем? Заходи, разувайся. Мама все еще была шокирована. Но счастлива. Феликс выглядел, кажется, получше. И руку Хёнджина этого все не отпускал. Красивый мальчик. Очень красивый. Но странноватый. Разговор не особенно клеился. Хёнджин хотел рассказать о себе, но он понял, что в какой-то момент придется говорить об их с Феликсом отношениях, чем бы они ни были. А рассказать о них он не мог. Он бы сам хотел, чтобы ему о них рассказали. Но Феликс готов не был, а давить на него никто не собирался, поэтому… — Вкусно очень. Вы сами это готовили? Мы с Феликсом периодически готовим, но мне иногда кажется, что он просто аурой своей сжигает блюда. Готовили, кстати, недавно рыбу. В духовке запекали. Все как положено, специи, лимончик, розмаринчик. Открываем духовку, а там — Помпеи. Феликс выставил духовку на триста градусов. Я бы сказал, что не осуждаю, но в магазин за замороженным супом-то я побежал. Поэтому осуждаю, Феликс. Еще, знаете, на уроке как-то Феликс рассказал, что вы кенгуру видели. Я не представляю, смог бы я выжить, если бы вышел тогда за супом на улицу, а там кенгуру со своим хвостом. Еще бобры… — Феликс громко простонал, уронил с громким хлопком голову на стол и сцепил руки в замок на затылке. Мама смотрела, приоткрыв рот. — Заткнись, умоляю. Не сейчас. И никогда, — казалось, у Феликса из ушей валит пар. — А вы, ну, это…чего здесь? — мама нашла момент, чтобы подобраться к интересующей теме. И Феликс все рассказал. И про купленные цветы в горшках, и про репетиторство, и про крысу, и про панические атаки. Про то, чем закончилась последняя, рассказывать не стал. Рассказал о неопределенных отношениях, обо все еще существующей проблеме с алкоголем и о Дне рождения Гарри. А еще рассказал, как ударил Хёнджина, о том, какой он раздражающий временами, о его длинных монологах и о его убаюкивающем перед сном голосе, что вслух читает с телефона перед сном статьи про затонувшие корабли и про производство чипсов Принглс. — Мам. Я не уверен, что хочу извиняться, но чувствую, что должен. Я знаю, что я расклеился и стал полным уродом. Превратил твою жизнь в притон. Ты хотела помочь. Мне, конечно, все еще не нужна помощь, но ты прости. Я ранил тебя, я всех ранил, я и себя ранил, и Хёнджина, и цветок у меня от солнца подгорел. Прости. Я дурак, — Феликс медленно вдохнул и выдохнул. — Я знаю, как больно тебе было. Ты не заслужил всего, что с тобой произошло. Я знаю, что ты винил себя, может, и до сих пор винишь. Люди ошибаются, Феликс, это нормально. Я все еще люблю тебя. Сломленного, раненного, люблю, даже когда ты пьешь, когда хамишь и приводишь патлатого парня домой. — Мама! — все рассмеялись. Хёнджин заливался смехом и сжимал руку Феликса, поглаживая большим пальцем выпирающие косточки. — Где постелить? Вы вообще как, ну…спать будете? Вместе или… — Вместе. Мы у меня ляжем. Я сам расстелю. Возьму еще одну подушку у Оливии в комнате. Она же не приезжает из общаги? — Нет. Почаще б ты интересовался, — мама хихикнула. — Споки, мам, — он взял Хёнджина за руку и повел в свою комнату. Расстелили постель и легли уже затемно. — Стало полегче? — Феликс лежал на плече у Хёнджина, обнимая за талию. — Не знаю пока. Да, наверное. Хотя бы не придется больше вздрагивать, когда телефон звонит. Они почти одновременно зевнули и уснули, слушая дыхание друг друга. Следующий день был пасмурным. Это была подходящая погода для того, что они собрались делать сегодня. — Какие цветы тебе нравятся? — Феликс посмотрел на Хёнджина по пути в цветочный. — Ого. Я, э, не уверен. Полевые люблю. Знаешь, всякие там ромашки, одуванчики, клевер. — Значит, возьмем ромашки. — Почему? Ты же говорил, что Гарри любит ирисы. — Гарри уже ничего не любит. Я хочу оставить там что-то, что подарит им покой, если они могут хоть что-то чувствовать, конечно. А покой они смогут почувствовать, если я буду счастлив, а счастлив я с тобой. Я знаю, что они меня сильно любили, как и я их. Гарри тоже любил. Не так, как мне тогда бы хотелось, но он любил меня. Оберегал и дарил спокойствие. Я уже не могу сказать наверняка, но мне казалось, что Луи знает. Но он никогда не ревновал, потому что он тоже меня любил. Он всегда гладил по спине и давал списывать. Дани была ответственной. В ее рюкзаке всегда были нужные каждому из нас вещи. Она заботилась обо всех нас. Дани знала, что на высоте у меня болит голова и всегда носила с собой воду и ибупрофен. А Лиам был примером для нас всех. Если бы у меня был выбор, я бы отдал жизнь вместо него. Он так хотел стать мужем и отцом. Девочку хотел. Страшно любил сестер Луи, они красили ему ногти и цепляли банты. А я…я просто любил их. Они были моим спасательным кругом, моим комфортом и домом. Я буду всегда их любить, наверное. Они купили четыре букета ромашек и зашли на территорию кладбища. Феликс поежился. Хёнджин развернул его к себе, застегнул ему куртку до горла и обнял. — Ты должен помнить, что ты не один. Я здесь. Я буду рядом. Если захочешь поплакать — поплачь, захочешь поговорить с ними — поговори. Я с тобой буду и ни за что не осужу. Пойдем. Четыре небольших надгробных камня. Самое страшное — линия между датами. В этой линии была вся их короткая жизнь. Лиам Пейн. Первый букет. Даниель Пизер. Второй букет. Луи Томлинсон. Здесь у Феликса подкосились колени, но Хёнджин крепко держал его плечи, сам положил букет и незаметно улыбнулся, кивнув головой в приветствии новому знакомому. Гарри Стайлс. Феликс аккуратно убрал чужие руки со своих плеч, опустился на колени и оперся рукой о надгробие. Букет все еще держал в трясущихся руках. Хёнджин сделал шаг назад, он не торопил. Как вдруг услышал крик. Крик боли и отчаяния. Крик этот разорвал его сердце на кусочки, он бы все отдал, чтобы больше никогда такого не слышать. Феликс уронил букет и убежал. Хёнджил аккуратно поправил ромашки и извинился перед всеми. — Мне было приятно с вами познакомиться. Я обязательно позабочусь о нем. Вы тоже приглядывайте. Спасибо, что были с ним. Он никогда не забудет, — искренне улыбнулся, смаргивая слезы, и ушел. Феликса он обнаружил сидящим на коленях возле дерева. Он громко плакал. Хёнджин подошел к нему и крепко обнял. — Я не могу, не могу, не могу, не могу…я не могу, Хёнджин…так больно… Феликс цеплялся руками и задыхался в слезах. Он кричал и всхлипывал. Хёнджин буквально слышал, как бьются осколки его хрупкого хрустального сердечка. Ничего, он соберет кусочки и клей купит. Хёнджин никогда не видел такой истерики, никогда не чувствовал столько чужой боли. Он ничего не говорил и только сжимал в объятьях и гладил по спине. Казалось, всего слово — и волна боли заберет в пучину и его. Нельзя было сдаваться ей, он должен продолжать обнимать Феликса и быть ему опорой хотя бы сегодня. Феликс чувствовал, будто его разрывает. Грудь горит, горло саднит, легкие перенасыщены кислородом. Он не чувствовал земли под собой, не чувствовал рук, крепко сжимающих его, была лишь всепоглощающая боль, которая накрыла его куполом. Неизвестно, сколько времени прошло. Может, минут двадцать, а может, два часа, но в какой-то момент стало тише. Феликс стал успокаиваться. Когда стало легче, они вернулись к могилам, но Хёнджин не отпускал. Феликс извинился, попрощался и сказал, что больше не придет. Такой боли он не выдержит во второй раз. Он будет помнить их по фотографиям и воспоминаниям. — Я так сильно вас люблю. Никогда не забуду. Прощайте. Они еще долго молча гуляли по родному городу Феликса. Никто не смог произнести и слова. Вернулись домой затемно. Хёнджин сам помыл Феликса в душе и уложил в постель. Он знал, что после эмоциональных скачков Феликс запирается в душе и трет себя мочалкой до лопнувших сосудов, чтобы смыть боль. — Прости, если это эгоистично прозвучит, но я бы больше не хотел возвращаться. Я не смогу еще раз смотреть на тебя…такого. Я не ожидал, что будет так больно. Ты так кричал, я…прости… — Хёнджин говорил тихо, но знал, что Феликс слышит. — Не извиняйся. Я знаю. Мы больше не вернемся. Я не смогу, Хёнджин. В меня как будто десять пуль выпустили, которые внутри еще и разрываются. Давай поменяем билеты и уедем? Я хочу домой. С тобой домой. Переедешь ко мне? — Феликс вдруг поднял на него красные глаза. — Перееду. Поцелуй меня? — Хёнджин тихо промурчал ему на ушко. — Спи, дурак, — но Феликс его все-таки поцеловал. Мягко коснулся его губ и погладил рукой по щеке. Утром Хёнджин взял на себя миссию объяснить скорый отъезд. Мама все поняла, попросила его приглядывать за сыном и крепко обняла. Сказала, что Феликс красавчика отхватил. Хёнджин рассмеялся и сказал, что она тоже ничего. — Фу. Лучше бы я умер, — сонный Феликс поморщился от их диалога. Они тепло попрощались с мамой, больше не было обид. Но мать никогда не перестанет переживать за своего ребенка. Вернуться домой после таких потрясений было необходимо. После перелета они уставшие завалились спать прямо в одежде и проснулись только к вечеру. Хёнджин проснулся последним и заметил на кухне Феликса, который помешивал ложкой чай. — Я понял кое-что. Когда друзья были живы, мне все время хотелось быть дома, а когда они умерли, мне все время хотелось уйти. Ну, я и ушел, собственно. Только легче не стало. А потом ты появился, такой странный, красивый, со своими, прости господи, бобрами. И как будто кто-то свет включил. Раньше было холодно и неуютно, словно я в подвале жил. Теперь вот и свет горит, и батареи работают, и одеяло мягкое, а комфорт приносишь все равно ты. Не хочу, чтоб ты уходил, — Феликс смотрел неотрывно все это время. — А я когда тебя увидел, спасти хотел. Как ты и говорил тогда у бара, когда ты как настоящий рыцарь отмудохал принцессу и повез сосаться к ней в замок. — Ты сам полез, — Феликс улыбнулся. — Замолчи и не ломай романтику. Так вот, что там было? А, да. Хотел спасти тебя. А потом, благодаря тебе, кстати, я понял, что это разрушило все мои предыдущие отношения. Не знаю, любовью ли это было, но когда они уходили, было больно. Раньше я наслаждался процессом спасения, а теперь я хочу, чтобы ты просто стал счастлив. Без спасений и спасателей. Сам. А я рядом буду. Понятия не имею, влюблен ли я в тебя, но то, что я к тебе чувствую, — оно все искренне, безумно, глубоко. Спасибо, что доверился. Я не подведу, — Феликс наклонился и коснулся своим носом его. Хенджин стал крючком для ключей, которые ты вешаешь, приходя домой; стал мягким диваном, в котором утопаешь, смотря телевизор; стал просторной ванной, в которой отдыхаешь после тяжелого дня; стал шелковыми прохладными простынями, на которых глаза закрываются, как только голова касается подушки; стал пуховым одеялом и кружкой горячего шоколада с маршмэлками, которые греют, когда за окном бушует непогода. Хенджин стал комфортом и домом, в который хочется возвращаться. Однажды Феликс совсем перестанет утешаться алкоголем, а Хёнджин не станет его спасать, и передаст контроль. Он просто будет рядом, будет поддерживать и целовать в макушку. Будет вслух перед сном зачитывать статьи о питании земляных червей и строении плазменных телевизоров. Однажды в этой квартире прозвучат взаимные «я тебя люблю». Однажды разобьется первая тарелка во время ссоры, а потом будут звучать звонкие чмоки поцелуев. А крыса однажды доест деревянный стеллаж. И все у них будет хорошо. Не идеально, но хорошо.