Мытарства от греха

      Спрятавшись под навесом корчмы «Чертово место», пан Ян Птачек из Пиркштайна, будущий супруг Йитки из Кунштадта, наследник земель, которые ему отказываются отдавать, всматривается в плотную стену косого дождя, хлынувшего резко и как из ведра. Этот ливень смог перебить даже звуки злачного места, норовящие пробиться сквозь щели в выцветшей древесине его стен.       После осады Сухдола Ян Жижка, Кубенка, Венгр, Катерина, сам Ян Птачек и остальные выжившие и пожелавшие перевести дух только вчера окончательно разобрали свои пожитки и заняли спальные места. Ян расположился в той же комнате на втором этаже, в которой он ранее постоянно пытался скорее завершить очередной день, полный скуки, и в которой после очередной вылазки Индржих отсыпался так крепко, что едва ли его можно было принять за живого.       Ледяные крупные капли, бьющие по земле и крыше, служили настырным аккомпанементом Яну в его думах о том, что делать дальше. У него было достаточно времени на смирение с тем, что он должен вступить в брак, которого не хочет. Да и, прямо сказать, на фоне всех событий свадьба постепенно теряла яркость своего цвета ужаса и неволи, ведь приходило осознание того, что обязательства можно оставлять за закрытыми дверьми, а развлекаться ходить за их пределы, хотя бы и с соблюдением многих предосторожностей, чтобы пересуды крестьян и слуг о том, каков супруг пан Ян Птачек из Пиркштайна и как несчастна его жена, не вышли за рамки устоявшейся в обществе нормы. Тем более верный друг Индржих из Скалицы всегда прикрыл бы похождения его высокородства. Так что сначала не было ничего, с чем нельзя было бы в итоге смириться.       Однако потом вместо того, чтобы сказать: «Пан Ян, от свадьбы никуда не денешься, но я торжественно клянусь перед тобой, как перед своим господином, сделать все, чтобы ты сохранил прежний образ жизни», Индржих сказал: «Ты мне дорог. Может быть, даже больше, чем тебе известно».       «Ты мне тоже дорог. Даже если я не всегда это показываю» ответил Ян, а внутри у него что-то, до этого спящее, стыдливо задрожало и стало как-то боязно, но одновременно с этим — как будто сбылось то, чего ты очень желал, но сам об этом не имел понятия. И хотя ликование от испарившегося страха перед замкнутыми пространствами почти полностью заглушило зуд в груди, похожий на суету десятка медоносных пчел, стало неприятно тревожно от того, что Ян не нашел причину этих чувств. По крайней мере, не сразу.       После этого разговора Ян начал осознавать, как уже какое-то время между ним и Индржихом периодически натягивается и ослабляется упрямая струна, и особенно сильно, когда разговор о делах кончается и появляется возможность праздно потратить время и слова. Ввиду природной болтливости Птачек, несмотря ни на что, всегда находил, какую тему поднять, но иногда, заговаривая о развлечениях, он неосознанно, но в какой-то степени намеренно упоминал присутствие в этих развлечениях женщин. Намерение его служило одной цели — попытаться вернуть тот комфорт в отношения, что сопровождал Индржиха и Яна все время их совместного путешествия до какого-то неопределенного момента, найти который в прошлом совсем не удается. Но результатом таких попыток было лишь с каждым разом все более каменное выражение лица Индро и все большее количество словесных укусов от него, иногда балансирующих на грани.       А потом Ян невзначай поймал себя еще и на том, как часто он думает: «Что сейчас с Индржихом?» или «Вот бы тут был Индржих…» или даже: «Скучаю по Индржиху». Оказалось, что эти мысли уже какое-то время возникали чаще двух раз на дню. Чаще трех. С утра, вечером. Иногда в обед. Иногда, когда Ян умывался в бадье. Иногда, когда шел в купальни. Один раз, когда остановил руку купальщицы, опустившуюся ниже пупка. Один раз, когда увидел Индржиха после его отсутствия в течение нескольких суток. Один раз, когда Индржих снова уезжал. Каждый раз, когда видел Индржиха. Банальных в своей простоте мыслей становилось все больше и больше, настолько, что не замечать их стало трудно.       А потом, при осаде, ровно в тот момент, когда все решили отправить Индржиха за их жизнями и, возможно, его смертью, в голове резко, как разорвавшая небосвод на долю секунды молния, возникла мысль: «Господь… как я буду без тебя?». И Ян все понял.       С этим пониманием он тогда кинул последний взгляд на Индржиха, развернулся, вышел из помещения, в котором все решилось, пришел в свою комнату и опустил себя на кровать. Невидящий взгляд, тонущий в беспокойных языках пламени, против воли видел картинки, являющиеся из закоулков памяти. Вспомнилось неприятное.

***

      — За то, что мы наконец-то смогли изловить этого сукиного сына фон Бергова, да будет ему пусто! — воскликнул пан, поднимая кубок с медовухой и отпивая сладкую жидкость.       — За возмездие! — вторил в ответ Индржих, вытирая рукавом рот, растянувшийся в полуулыбке.       Обмусолив тему поимки пана фон Бергова, они вспомнили про неудавшиеся попытки совместной охоты. Яну, несмотря на успех последней миссии, ну очень хотелось на пару дней уйти в лес и забыться от всех тревог. Ему в какой-то степени даже понравилось дичекрадство. По крайней мере, тогда он не зависел ни от кого и ни от чего, кроме своего лука и своей меткости.       — И за то, чтобы эти черти половцы больше не портили нам охоту! Я страсть как ее люблю, тем более в приятной компании, и оба раза мне не дали спокойно провести время с другом! — Ян поднял очередной тост.       — В первый раз я еще не был твоим другом, я был слугой, — беззлобно отметил Индржих, ухмыляясь в поднесенный к губам кубок.       — Это детали, — небрежно махнул рукой пан. — Ты же не будешь поминать мне это каждый раз. Расскажи лучше мне что-нибудь, а то ты молчалив весь вечер.       — Хочешь историю про драки, воровство, убийства или помои и грязь? Этого я вижу больше всего, — Индржих скривился и как-то слишком резко ответил. Ян, уже выпивший достаточно, не принял близко к сердцу.       — Я понял, мой дорогой друг, ты не в духе. Как насчет приказать принести еще, но чего покрепче, а? Это поднимет тебе настроение!       Индржих безразлично махнул рукой, а выражение лица его осталось тяжелым. Ян, приняв это за согласие, заказал чего покрепче.       — Ты не понимаешь, — пробормотал Индржих после того, как кувшин с алкоголем с глухим стуком опустился на стол, а служанка неспеша удалилась, ловя сладкие взгляды Птачека. — Я иногда чувствую, что у меня сдают нервы, а сейчас особенно сильно. Ну, после этой вылазки. После того, как мне пришлось с Сухим Чертом драться, чтобы он деревню не сжег… всю деревню! — в широко распахнувшихся глазах Индржиха мелькнул и тут же скрылся холодный ужас. — На мне все время лежит столько ответственности, к которой я не был готов. За последнее время я узнал и увидел столько, сколько не видел за всю жизнь в Скалице, но глубоко внутри я как будто все еще сын кузнеца, который тайком учится фехтованию и получает нагоняй от родителей. Я рад знакомству со всеми хорошими людьми, которых встретил… но я увидел столько дерьма, что не думать об этом просто не могу. Иногда оно накатывает в самый неподходящий момент, как сейчас, и я не знаю, как с этим справиться. А ты — другое дело. Тебя с детства готовили к тому, чтобы нести ответственность, даже если у тебя это хреново получается. Тебя учили, что люди ниже сословием — челядь, и неважно, как они живут, как страдают и как умирают.       Ян слушал молча и немного испуганно, а еще внутри тихо зарождалась злость.       — И с чего, позволь тебя спросить, ты все это взял?! — воскликнул он, с вызовом глядя на Индржиха. — Да, меня всю жизнь учили, что я должен брать на себя ответственность и заботиться о куче вещей, о которых сословиям ниже и невдомек! Моим образованием занимались, чтобы я мог защищать и развивать свои земли, а не третировать крестьян и пускать их в расход! Да, я рожден высокородным, у меня есть обязательства, но это не значит, что я готов сжигать деревни с невинными жителями, как Сухой Черт! Какого хрена ты вообще ставишь меня на один уровень с ним?! — в конце предложения Ян уже кричал. Индржих потупил взгляд в стол, задумавшись. Ян, гневно глядя на друга, постепенно успокаиваясь, опустился на лавку, отпил из кубка и добавил:       — Я веду себя так, будто мне не всегда есть дело до всего этого, но на самом деле меня раздирает на части желание жить, как я хочу, обязательства, которые я просто не могу бросить, ожидания окружающих, которым я должен соответствовать, и жертвы, которые могут повлечь мои решения. Я не Сухой Черт и не мой дядя. Не смотри на меня так же, как на них.       Они залпом выпили по полкубка каждый и помолчали. Индржих понуро смотрел в стол. Ян кидал на него взгляды исподлобья. Заметил, как его сердце на пару секунд зашлось в каком-то тревожном ритме.       — Извини. Ты прав, не знаю, что на меня нашло. Наверное, я сорвался на тебе, потому что ближе тебя у меня никого нет.       Яна изнутри почему-то пару раз укусила тоска. Захотелось, чтобы слова помогли Индржиху не чувствовать всего этого, чтобы просто одной фразой можно было снять с него весь этот груз. Хотелось быть полезным.       — Индро, я… хочу сказать, что рад, что мы встретились. Когда ты рядом, я ощущаю себя гораздо увереннее. Может, это связано с тем, сколько раз ты меня спасал, как считаешь? — Ян начал серьезно, а закончил с усмешкой на губах, попытавшись развеселить товарища. Тот улыбнулся в ответ.       — Уверен, ты отплатишь мне тем же.       — Не дай Бог! Не хочу, чтобы ты оказывался в таких же ситуациях, из которых спасал меня. Но ты прав. Отплачу. А теперь, — пан резко схватил кувшин и налил до краев. — Давай оставим эту тему, а чтобы тебя отвлечь, я расскажу, какую херню здесь учудил Кубинка, пока тебя не было!       Так за рассказами, становившимися все более непринужденными, прошел час и целый кувшин заказанного ранее чего покрепче.       — …И вот он целится мне в нос, но я вовремя уворачиваюсь, а он летит рожей прямиком в лошадиное дерьмо! — очень громко и несколько невнятно Индржих завершает свой рассказ про неожиданный кулачный бой с незнакомцем на дороге. Ян Птачек смеется громко и заливисто. Индржих наблюдает за ним с пьяной нежностью в глазах, которую Птачек не замечает. Лица у обоих красные от браги.       — Знаешь, — говорит Ян, давясь остатками смеха. — Ни разу еще не слышал скучной истории про мордобой, а тем более грустной. Тебя отметелили, ты отметелил — все одно, потеха и только! А ты?       — Не слышал, но встречался с по слухам самым сильным бойцом в окрестностях Тросок. У него не очень хорошая история.       — А он что, мордой в нужник угодил и чуть не помер? — весело говорит Птачек, спрятавшись за напитком.       — Ну, вообще это не про кулачный бой история, так что оставим. Да и настроение портить не хочется.       — Да ладно тебе, раз начал, рассказывай, иначе что за история, которую начали и не докончили, — Яну очень интересно, что для Индржиха «плохая история».       Индржих посмотрел на Яна, взгляд которого блуждает в безвестности и периодически, по всей видимости, теряет фокус. Поджал губы, подумал, подходящее ли это время. Решил, что да, потому что потом не будет либо времени, либо настроя. Либо смелости. Спустя время ответил:       — Я проезжал мимо, мужик был травником. Мне нужно было что-нибудь от боли, потому как я за день до этого крепко получил по зубам. Ну, я и зашел к нему. Слово за слово, рассказал, что приключилось, а он ответил, что он когда-то тоже боями увлекался. Я вспомнил слух, что под Тросками живет уж очень дюжий боец, да и мазь от боли я уже купил, а гроши еще нужны были. Я и решил его вызвать. Победил, но он тоже меня приложил нормально. Я спросил, почему он живет настолько далеко от деревни, ведь с такой силой он там должен быть полезным. Он рассказал, — Индржих звучал уверенно, но только до этого момента. Ему как будто стало трудно языком ворочать, и Ян списал это выпивку. — В общем, его из деревни погнали.       Индржих замолчал так надолго, что ожидать от него продолжения было уже неуместно. И тогда Ян спросил:       — Ну так, и что? Почему погнали-то?       — Ну… про него говорили, мол, он с женщинами не водится.       — В каком смысле? — пан хохотнул. — Не дают ему, что ли, больно морда козлиная? Так это не повод из деревни гнать.       Индржих разозлился, что Ян заставляет его пояснять. Что заставляет говорить еще откровеннее, хотя и так все понятно, стоит просто задуматься.       — Не нравятся ему женщины. Вообще, — последовал резкий ответ. — Мужчины нравятся.       Оба замолчали и потупили взгляды. Пауза показалась уместной, но слишком уж затянулась, и уместность испарилась, уступив незавидное место неловкости.       — Как ты считаешь, грех это? — Индржих нарушил молчание.       Опьянение Яна на секунду отступило перед внезапной тяжестью головы, жаром лица и краснотой ушей, в которой он мог поклясться, хотя и не видел себя со стороны. Пан ответил после недолгой паузы, во время которой Индржих сверлил его взглядом.       — Я не знаю. Священники говорят, что да и что в аду гореть будешь. Но вообще-то убивать, завидовать, пить без меры и с девками валандаться тоже грех, а мы это делаем. И крестьяне делают, которые этого мужика погнали из деревни. Так почему один грех греховнее других? Почему их с деревни никто не гонит, а его погнали?! — Ян запнулся, сам испугавшись, как рьяно стал отстаивать травника, которого даже не знает, и как среагировал на историю, похожую на которую ранее всего один раз, но слышал.       — А ты думаешь, завидовать, с девками валандаться и… с мужиками — все одно перед Богом? — спросил Индржих, а внутри нарастал стыд.       — А что, думаешь, мужеложцы сразу в ад падают, как ноги протянут, даже перед убийцами в очереди? — серьезно парировал Ян.       — Я ничего не думаю! — стыд вырос настолько, что, не удержав его в своем теле, Индржих вскочил с лавки, упершись руками в стол. Ян испугался сначала от резкого возгласа, а потом от грохота, который издал юноша, которого подвели пьяные ноги, и сейчас он валялся рядом с лавкой.       — Дорогой Индро, тебе уже хватит! Давай закругляться и на боковую, тебе завтра наверняка еще кого-нибудь в дерьмо окунуть нужно, — Ян посмеялся, но, честно признаться, веселья не чувствовал. Пока Индржих вставал с пола, небрежно махал рукой на прощание и ковылял до лестницы, пошатываясь через два шага, Ян задумчиво смотрел ему вслед. Хреновая была выпивка. Хреновый вечер. Хреновый разговор.

***

      Только во время осады Ян понял, почему тогда ему стало так не по себе. Но, несмотря на сбивчивые, суетливые мысли о том, считает ли сам Индро это грехом, он сидел и подбирал слова, которые Индро поймет, но которые оставят путь к оступлению, если все пойдет не так, и если Ян себе все надумал в какой-то больной горячке. Потому что другого шанса могло не быть. Потому что не было в тот момент ничего, чего он желал больше, чем откровения. Даже мысли о еде отступили, и не суп из башмаков стал тому главной причиной.       А сейчас они уже больше не заперты в крепости, его друга не отправляют на задание, сравнимое с прямой дорогой к шибенице. Сейчас все хорошо, и Индржих просто уехал по своим делам сразу после осады, а Ян коротает время в корчме. И именно поэтому сейчас хищным косяком из закоулков разума выплыли… нет, настырно вырвались все мысли, которые бесславно скрывались за страхом потери. Появилось предчувствие, будто Индржих сегодня явится из пелены дождя, сначала едва заметной фигурой, потом все более яркой, не терпящей возражений, подойдет к Яну и скажет: «Нам нужно поговорить, отойдем?». Ян молча кивнет, сглотнув слюну, отойдет с Индржихом. А потом Индржих скажет: «Это была ошибка. Это грех. Да, я не святой человек, и ты тоже. Но это уже слишком. С нами все неправильно».       Нет, не так.       Он скажет: «С тобой все неправильно». Скажет: «Ты склонил меня к этому. Это не нормально. Это против Бога. Я буду служить тебе по воле господ, но никогда не забуду, как из-за тебя я нечист и грешен. Я не хотел нести это бремя. Это ты виноват. Я тебя ненавижу!»       Сердце Яна начинало биться все более яростно с каждой секундой, неотвратимо делающей мысли все более громкими и навязчивыми. Дышать стало тяжело.       «Лучше бы я этого не делал», — подумал Ян. — «Он даже не подошел ко мне поговорить в Сухдоле. Он выслушал Гануша про эту чертову свадьбу, а потом просто ушел. А я ведь видел, как он говорил с остальными, но не со мной… А что, если это свадьба, будь она неладна, оттолкнула его? Что, если все… продолжилось бы, если бы не она?»       Мысли метались, и им не было счета. Грудь сдавило. Вдали разразился гром, и Ян, сбросив наваждение, поймал себя на том, что глаза у него открыты широко и смотрят в пустоту, как у малохольного, брови нахмурены и приподняты, а еще ему непонятно, какой вообще сейчас час дня, даже примерно. Свинцовое небо тяжелеет над головой, дождь не прекращается, плечо, в которое угодила стрела, от сырости ноет еще сильнее. Выругавшись, Ян решает пойти в комнату, надеясь, что ему не придется еще и там цепенеть от вороха мыслей.       Цепенеть пришлось, как только тело коснулось кровати, и Ян сразу же принял новое решение — сквозь дождь он побежал в купальни через дорогу. Мокрый до нитки, он потребовал выстирать его одежду и устроить теплую ванну. Служанка, также промокшая до нитки, все выполнила и ждала новых указаний, стоя в углу шатра, влажная ткань которого сочилась дождевой водой, от чего внутри было почти так же сыро, как и снаружи. Птачек попросил ее удалиться, как только полностью погрузился в воду. Невыносимо стало ощущать ее ожидающий внимания взгляд. Ян помылся сам, и процедуры принесли ему шаткое успокоение. Дождь кончился резко, солнце беспрепятственно выглянуло, и стало ясно, что день неуклонно идет к концу.       Ян закончил натягивать сухую одежду, которую принес с собой и чудом спас от дождя, когда услышал отдаленный топот копыт. Сердце пропустило удар, потому что ему показалось… нет, он был уверен, что по топоту этой лошади он точно знает, что это Индржих. Он оказался прав: его друг, как всегда в грязи и немного в крови, разводами тускнеющей на ткани, не заметив Яна, выглянувшего из шатра, спешился и шел к хозяйке купален.       — Индржих! — делая шаг вперед из шатра, воскликнул Ян, и широкая улыбка обнажила его зубы.       — Пан! — добродушно ответил Индржих, раскинув руки и подходя поближе. — Я возвратился и готов дня три к ряду только спать и просиживать портки в корчме. А еще я подзаработал грошей.       — Ох, Индро, у нас достаточно денег от Гануша, лучше бы ты был со мной это время.       Моментально натянулась та самая струна, да так сильно, что казалось, коснись ее, она лопнет и прилетит в лицо каждому из них, стоящих друг напротив друга. Индржих, почесывая затылок, ответил:       — Я помоюсь, а потом пойду ужинать. Ты со мной?       — Нет, я сыт, спасибо, — Яну кусок в горло не полез бы, и чтобы не давиться, а еще чтобы как можно скорее убежать от всей этой неловкости, быстро ответил Ян. — Я буду в комнате.       Индржих кивнул и побрел к хозяйке купальни, стараясь не обернуться на стремительно удаляющегося Птачека, видеть которого был настолько рад, что если бы никого не было вокруг, бросился бы к нему и… сжал в объятиях, наверное? Уткнулся бы ему в шею? Пожал бы руку? Просто посмотрел в глаза? Пока мылся, его одолевали мысли только о том, как теперь себя вести. Каждое лишнее касание, каждый взгляд вызывал чувство неловкости и напряжения. Нужно начать разговор о произошедшем… но стоит ли его вообще начинать или сделать вид, что ничего не было? Был ли порыв Яна всего лишь опрометчивым решением, вызванным голодом и страхом смерти? Была ли смазана граница их отношений по ошибке, просто из-за того, что они не смогли совладать с эмоциями, не имеющими отношения к любви? Любви, как между мужчиной и женщиной. Бывает ли любовь, в которой нет женщины, или это что-то другое? Что об этом думает Ян? Как его спросить? Слишком много вопросов и вопросов о вопросах.       После купания Индржих безумно хотел прилечь и наконец вытянуть уставшие ноги, особенно после того, как последние силы забрали приветствия и расспросы товарищей по оружию. Он не был сильно голоден, но чтобы растянуть время перед тем, как они с паном останутся наедине, сидел на первом этаже корчмы у огня, пока на улице не сгустились плотные сумерки и все не потеряло краски.       Он думал, не стоит ли ему снять другую комнату, но понимал, что все уже заняты. Он подумал, может, ему стоит переночевать в другом месте, в каком-нибудь наспех собранном лагере в лесу, но уже поздно, да и выглядеть это будет глупо. Может, стоило остановиться в другой корчме… но как надолго? А вдруг Ян подумает, что Индржих от него бегает? Или вдруг Ян и хотел бы, чтобы Индржих появлялся пореже, по крайней мере пока?.. Нет, глупости. Он же сказал, что лучше бы Индржих остался после осады с ним. Или это была просто вежливость? Усталое лицо опустилось в шершавые ладони.       Ответ — поговорить — будучи самым очевидным, был настолько пугающим, что проще было мучить себя вопросами до того, как тьма совсем не опустится на землю, и можно будет идти спать без опаски, потому что Ян уже и сам будет видеть десятый сон. Пугал вариант с разговором не столько потому, что Индржих не знал, как его начать, сколько не знал, чем он может закончиться. Ему чудилось — и он в это верил, — что итогом разговора может быть только разрушение, и то чудесное в своей запретности воспоминание о проведенном вместе времени станет настолько грязным, что носить его в себе будет преступно.       Маясь вопросами и не находя на них ответа, Индржих решил собрать волю в кулак, выпить кружку пива — всего вторую за вечер — и пойти уже наконец-то в кровать, стоящую, слава Богу, во тьме в другом конце комнаты от точно такой же кровати Яна Птачека.       Как только скрипнула дверь, Ян на своей постели сел так резко, что Индржиха обдало потревоженным воздухом.       — Ты меня напугал! — вздрогнул он.       — Это ты меня напугал! — Ян был притворно возмущен. — Врываешься сюда в ночи, я спал вообще-то!       — Ты не спал, я видел.       — Нет, спал! Это ты меня разбудил, — Ян прямо-таки вскинулся, и Индржих совсем смешался от такой его реакции.       — Господи, ладно, ладно, как скажете, пан.       Ироничное обращение, примирительно вскинутые руки, шесть шагов до противоположной от входа стены, бесконечно долго снимаемые и сброшенные на крышку закрытого сундука вещи, шорох ткани на постели, и вот наконец-то тишина, только легкий ветер колышет листву и трещат несколько свечей, освещающих комнату настолько, что можно увидеть очертания собеседника на другой стороне комнаты, но нельзя рассмотреть его точное выражение лица. А еще сбывшееся ожидание, что собеседник заговорит первым.       — На тебя столько всего навалилось после того, как кончилась осада, — резко и максимально издалека начал Птачек, как только Индржих перестал совершать все эти раздражающие в своей медлительности действия.       — Да, у нас даже не было возможности пообщаться, — коротко ответил Индржих. Ян рассчитывал на более развернутый ответ, предполагающий продолжение разговора. Или на какой-нибудь вопрос. Хотя бы даже про свадьбу. Хоть что-нибудь, пожалуйста. Он не хочет начинать первым.       — Как прошли последние дни, пока мы не объявились? Тяжко пришлось? — продолжил разговор его друг, и как будто огромный камень в груди вдруг стал легче, хотя до веса гусиного пера ему совсем далеко.       — До усрачки… Мне в плечо стрела попала, потом они окончательно загнали нас в крепость, и мы сидели там, как животные в загоне, без крошки хлеба, пока вы не прибыли. Хотя бы Небаков не вспомнился… — пауза. — Знаешь, я очень за тебя переживал, — голос Яна было трудно разобрать, но у Индржиха получилось, и от услышанного прибавилось смелости.       — Я за тебя тоже переживал… Болит плечо?       — Болит, и как сволочь последняя, особенно сегодня из-за этого ливня сраного.       — Что-то ты много ругаться стал, понабрался здесь от нашей компании? — усмехнулся Индржих, медленно вставая с кровати.       — Да? Я не заметил, — успел ответить Ян до того, как мужская фигура загородила ему свет от свечи, стоящей на столе. Он посмотрел на друга снизу вверх, выжидающе, слегка испуганно, силясь скрыть эту слабость, но безуспешно. И у Индржиха возникла ассоциация с охотой в лесу, когда однажды, до предела натянув тетиву лука, выигранного у Птачека при первом их знакомстве, он целился в оленя с еще только пробивающимися, но уже заметными рогами, и неотрывно следящего за охотником черными глазами ровно так же испуганно, как сейчас Ян.       — Осмотреть твое плечо? Я поднаторел во врачевании за последнее время, — голос Индржиха звучал убедительно ровно, но внутри накатывали волны жара, а кончики пальцев, наоборот, совсем охладели. Голос будто принадлежал кому-то другому.       — Это… очень мило с твоей стороны. Спасибо.       Ответ Яна был вкрадчивым, но с места он не двинулся, и тогда Индржих протянул руку. Ян принял ее и поднялся с кровати. Они подошли ближе к огню и стояли теперь молча посередине комнаты, не догадавшись, что нужно было сначала снять ночную рубаху. Когда Ян первым о ней вспомнил, то быстро начал стягивать ткань, стараясь, чтобы движения были не слишком рваными, и шипя при этом от боли. Индржих помог, подхватив ее снизу, едва задевая кожу грубыми пальцами, и обоих залило краской.       Когда рубаха была брошена на стол, Индржих, сначала смелый и смотревший на Яна прямо, потупил взгляд, а потом, ухватившись за огромный фиолетово-черный синяк с уже покрытой коркой небольшой ранкой на правом плече пана, словно за спасительную соломинку, завел разговор именно о нем:       — Господи Иисусе! — воскликнул он. — Выглядит жутко. Представляю, как болит. Но это ничего, я тебе завтра мазь намешаю, у меня рецепт записан. Или купим у аптекаря, он тут недалеко.       Молчание.       — Можно я потрогаю?       Молчание.       — Ян?       — Индро… — взгляд Птачека в очередной раз блуждал под ногами. — Мы так и не обсудили то, что… произошло. Между нами, — слова застревали в глотке, но Индржих никогда сам не начал бы этот разговор. Граница, очерченная происхождением, стерта почти до невидимости, но сыну ремесленника все равно заметна. И Яну пришлось, как и в тот, первый раз, будучи охваченным параличом волнения действовать первым.       Индржиха словно окатили ледяной водой, от чего по телу прошла дрожь. Вот он, этот момент, которого он страшился. Сейчас Ян скажет, что это была ошибка. Сейчас он скажет, что завтра они пойдут в купальню к девкам. Попросит забыть об этом. Низвергнет Индржиха до статуса товарища. Если так, то лучше снова до слуги, лучше пусть опустит его туда, где не будет никакой возможности даже помыслить о касании спины, утянутой в дорогую ткань, пусть покажет место Индржиха, и пусть оно будет там, где никого, кроме шляхтича и сына ремесленника, не будет.       Не выдержав молчания Индржиха, Ян сухо спросил:       — Ты думаешь, это грех?       Вот он, этот момент. Сейчас Индржих скажет, что это грех. Что Ян втянул его в это. Что это неправильно. Что Ян неправильный. Пусть он назовет его безрассудным и безответственным, но только пусть не говорит, что Ян неправильный из-за порыва, который, как несмышленый эмоциональный подросток, он не смог сдержать в себе. Пусть среди всех мыслей-палачей останутся только сожаления из-за импульсивности, а весь список тягучих сомнений перечеркнет правда Индржиха о том, что это была случайность. Если всему суждено кончиться, так и не начавшись, то пусть они просто сделают вид, что забыли.       — Я задавал тебе точно такой же вопрос, — ответил Индржих, нахмурив брови и отворачивая взгляд. — Ты сказал… сказал, что да.       — Я не говорил такого, — ответ был быстрым, тихим и стыдливым. — Я сказал, что я не знаю. Я подумал, что ты…       — Черт тебя разберет, что ты говоришь! — Индржих разозлился от того, что слова даются тяжело, будто веса в каждом из них больше, чем в пяти мешках муки. От того, что Птачек мямлит, от того, что сам Индржих не может вымолвить и слова на эту тему, от того, что не может просто коснуться Яна, от того, что тот просто не ответил: «Да. Потрогай».       — Послушай, Индро, — встрепенулся Ян, как только Индржих в своем гневе сделал шаг назад. — Я не знаю, грех это или нет, но я знаю, что в жизни я слишком часто делаю то, чего делать не хочу. А теперь я еще и жениться должен против воли, и мои земли мне Гануш не отдает, хотя был уговор! Они тебя у меня чуть не забрали всеми своими поручениями, и меня с тобой не пускали, хотя я должен был быть рядом! Я хочу хотя бы что-то оставить себе, я хочу, чтобы… я хочу, чтобы хотя бы что-то осталось моим выбором. Даже если мне гореть за это в аду, это будет после.       Только после этих слов Индржих наконец вернул взгляд на Яна. Тыльной стороной ладони, поднять которую наконец-то не составило никаких сил, он огладил слегка шершавую от щетины кожу пана. Тот отпрянул, испугав Индржиха так же, как он сам в тот раз испугал Птачека. Но, как и Индржих тогда, Ян отошел только для того, чтобы запереть дверь, а потом быстро устремиться к… другу? Любовнику? Своему черному рыцарю?       Огромные камни по весу сравнялись с гусиным пером.       — Ян, — Индржих взял его лицо в ладони, не дав прильнуть к губам. Ответом ему были полные нежности глаза и руки, тяжестью легшие на предплечья. — Я обещаю, мы сделаем столько благих вещей, что Бог простит нам это. А пока пусть не смотрит.       Поцелуй лишил Яна шанса на ответ. Нежный, тоскливый и такой, будто ты касаешься того, что рискует исчезнуть от любого прикосновения. Такой, словно ты приложился к кружке меда после того, как месяц ел одну капусту и пил дождевую воду. Такой, словно все это не было правдой и в любой момент могло рассыпаться на осколки фантазии.       — Нам нужно быть тише, — в перерыве между касаниями губ, находясь в сплетении рук, прошептал Индржих. Ян едва кивнул, с закрытыми от неги глазами пытаясь разобраться со сложностью оставшейся на них ночной одежды. — Нам всегда придется быть тише.       — Не всегда, — последовал ответ, а затем оголенные ноги Индржиха после нескольких шагов уперлись в каркас кровати. — Завтра пошли на охоту. На нормальную. Без половцев.       Спина коснулась прохладных простыней постели Индро. Именно его, потому что она была дальше от двери и от окна. Сверху придавило весом.       — Я потренирую тебя в стрельбе. Покажу, как легче отследить кабана. Будем дичек… охотиться. Без страха пойти на шибеницу, — желание обладать было одинаковым и привело к короткой борьбе за то, кто и кого будет касаться губами. На щеках, на веках, на шее, на груди оставались следы тепла. — Потом приготовим дичь, разведем костер, достанем медовуху… — тихая речь прерывалась поверхностными шумными выдохами. — …Люблю ее. Ты знал, что она нравится мне больше пива?       — Знал, — руки блуждали по телу и после пересчета ребер медленно потянулись туда, где касаться неправильно. — Ты любишь, когда она только из погреба, холодная. И когда не из кружки, а из кубка. А вот пиво ты любишь больше из кружки.       Ян приподнялся на руках, не обращая внимание на боль в плече, отстранился, чтобы посмотреть на друга, ставшего гораздо большим. Задал вопрос:       — Когда ты это осознал?       — Да ты каждый раз жаловался, если было только пиво или если кубков под мед не было.       — Я о другом, Индро… — брови Яна сосредоточенно сошлись на переносице. За молчанием последовал ответ:       — Не знаю… с каждым разом тебя становилось больше. Я не понимаю почему.       — Я тоже… но я не хочу, чтобы меня становилось меньше, — последовало признание.       — Это трудно устроить, даже если захотеть, — короткий хриплый смех разной высоты. Затем только сбивчивое дыхание, жар и влага. Головокружение и поле зрения, как в бацинете, ощущения, похожие на сражение, но без страха. Приятное волнение. Потеря границ тела. Загульный ветер из окна освежает, но безуспешно. Пальцы иногда натыкаются на шрамы — этот на плече… этот на груди… этот на ягодице — только чтобы зайти дальше, ниже. Свободная рука ложится на рот Яна, потерявшегося в ощущениях, возвращая тишину. Появляется тревога, замирает сердце, но потом все продолжается. Жадно, запретно, немного неловко, иногда неуклюже, но неотвратимо приятно. Индржих льнет к лицу Яна так, словно дорогое вино стекает по его подбородку и не хочется потерять ни капли. Ощущение того, что они оба все-таки живы, появилось только сейчас. Все время в перерыве между окончанием осады и текущим моментом прошло как во сне, в котором никто из них не был главным героем, а просто смотрителем. Глаза блаженно закрыты, но все видно настолько ясно, что зрение перестает быть нужным. Ян внутри себя тайно смакует ещё не прошедшее удивление от взаимности. Индржих также тайно смакует податливость дворянина. Десяток медоносных пчел снова гудят в груди, но теперь слышатся довольные нотки, и гул распространяется по всему телу. Их довольство повышается с каждым движением чужих рук, пока не иссякает по очереди, резко и не терпя возражений.       Когда стихает горячее дыхание, комната снова погружается в тишину. На кровати настолько тесно, что они могут лежать либо друг на друге, либо на боку, но на свою кровать Ян перебираться не спешит, а Индржих его об этом не просит. Одновременно пришла в голову мысль сдвинуть спальные места, но так и осталась неозвученной, ведь оба сразу отмели ее — будет подозрительно.       А что еще будет подозрительно? Стоит ли теперь обниматься на людях в порыве дружеских чувств? Стоит ли избегать взглядов друг друга в обществе? Сколько времени можно провести вдвоем, чтобы люди не начали пускать слухи, даже шуточные и далекие от правды?       Расцепив объятия, мужчины легли на бок друг напротив друга, оставив только контакт глаз. Между ними наконец появилось пространство для разговора.       — Что ты думаешь делать со свадьбой? — теперь совершенно спокойно спросил Индржих.       — Что-нибудь придумаем. Для начала, когда Гануш пошлет за мной, скажу, что меня настигла ужасающая хворь.       — Думаешь, сработает?       — Один раз да, а потом еще что-нибудь придумаем.       — Можешь сделать так, что Йитка сама за тебя не пойдет.       — Да, это хорошая идея, — Ян посмеялся, а потом стал серьезным. — А что ты думаешь про свадьбу?       — Чему быть, того не миновать. Рано или поздно это должно случиться, — ответ последовал быстро и звучал непринужденно.       — Тебя правда это совсем не волнует? — Ян смешался.       — Ты из шляхты. Пан Гануш сказал, что мне невдомек, как у вас все происходит, но я не глупый. И неизвестно, когда это случится. Может, у нас есть хотя бы год в… обществе друг друга. А потом… я не знаю. Я даже историй таких не слышал до твоей про Черного рыцаря и того, второго.       Ян видел, как беззаботность Индржиха исчезает с каждым сказанным им словом. Он поспешил ответить:       — Галеота, Индржих, ты неуч… и я не знаю, что будет дальше, но сейчас я обещаю, что если даже мне придется взять жену, ты будешь для меня важнее. В конце концов, женщин полно, а добрый… друг встречается редко.       Мужчины смущенно посмеялись, чтобы потом снова замолчать. Глаза начали слипаться.       — Ты точно дверь закрыл? — шепотом едва разборчиво спросил Индржих.       — Да. Можем засыпать, — Ян сладко зевнул. — Так пойдем завтра на охоту?       Индржих моргнул в знак согласия, а потом провалился в сон. Через пару минут уснул и Ян.

***

      На следующее утро они, проснувшись с первыми петухами в какой-то тревожной горячке, на грани падения с узкой постели, действительно пошли на охоту, собравшись быстро и без лишних слов. Хотелось убежать уже не друг от друга, а от всех окружающих, от этого гомона, который начнется, как обычно, ближе к обеду, от этих отвлекающих своими разговорами приятелей, от их взглядов, в которых не было ничего нового, но которые тем не менее искаженным страхом сознанием ошибочно казались сощуренными.       Ощущение запрета и все еще тлеющей, но не имеющей шансов на жизнь, вины, гнали Яна и Индржиха в лес, в общество мягкой листвы, прыткой дичи и птичьих трелей. Еще влажный покров земли промочил все ноги, но это не помешало им, как выпущенным из клетки зверям, бегать по лесу за зайцем, не сдерживая смех и восклицания, раскинув руки, иногда спотыкаясь и падая, а затем заливаясь хохотом от следующих за этим взаимных подначиваний. Вспотевшие и выдохшиеся, они молча лежали рядом на лугу, залитом послеполуденным солнцем.       За время охоты и теперь, во время отдыха, никто никого не коснулся, потому что знать, что это можно сделать в любой момент, и быть принятым искренне и без остатка, было сегодня достаточно, чтобы ощущать себя счастливым, беззаботным и нужным.       — Я не хочу оставаться в «Чертовом месте», — сказал Индржих. — Мне понравилось в Куттенберге. Всегда жить я там, наверное, не смог бы, но какое-то время да. У нас достаточно денег, чтобы снять временно какое-нибудь неплохое жилье. Мы сможем там затеряться, людей там непомерно много.       — Да, ты прав. Это хорошая идея.       — А потом поедем путешествовать, как ты хотел. На Святую землю.       — Я… хочу этого. Но мне кажется, сначала придется решить вопрос со свадьбой, — сказал Ян, и его полоснуло по сердцу. Индржиха тоже. Он ответил безапелляционно:       — Обстоятельства всегда будут решать нашу судьбу.       — Раньше я бы начал тебя переубеждать, сказал бы, что нужно менять обстоятельства под себя, но сейчас… думаю, ты прав. Audentes fortuna juvat, но где есть граница между смелостью и безрассудством?       — И это говоришь ты, пан Птачек? Видимо, я действительно хорошо на тебя влияю! — улыбнулся Индро.       — Наверное, стоит почаще напоминать об этом дяде, — Ян улыбнулся в ответ.       Помолчали, не зная, как продолжить поднятую тему. Индро начал первым:       — У тех рыцарей из твоего рассказа получилось.       — Получилось что?       — Получилось… быть вместе, прикрываясь дружбой. Наверное, недолго, раз все кончилось плохо. Но получилось.       — Индржих! — Ян приподнялся на локтях и был возмущен. Глаза его щурились от слепящего солнца. — Что за упадничество духа! Я не намерен делать ничего из того, на что ты пытаешься мне намекнуть, и, будь добр, говори прямо, чего страшишься!       Индржих также приподнялся на локтях, чтобы оставаться на одном уровне с Яном. Лицо его было недовольным.       — Чего я боюсь? Я боюсь, что это, — неопределенный жест рукой разрезал пространство между ними. — Просто развлечение избалованного пана, который, когда увидит свою будущую жену или очередную юбку, позабудет обо мне!       Ян слушал молча. Это оказались именно те мысли, которые, как ему казалось, мучали Индржиха. И его злило, что ему приходится оправдываться, доказывать, обещать, ведь он не был до конца хозяином своей жизни, и также как и Индржих боялся, но боялся своего: что Индро у него отнимут принуждения окружающих. Обстоятельства, которым ему, Яну, не хватит смелости противостоять. Обязательства, которые он бросать не захочет. Боялся, что Индржих не останется с ним, если все станет слишком сложно. Он ответил:       — Если ты погибнешь… или уйдешь без причины… или если причина будет, а ты мне ее не озвучишь и не дашь шанса тебя переубедить… это убьет меня.       Индро помолчал, после чего накрыл холодную руку Яна своей. И для Яна этот жест нес утешение, а для Индржиха — осознание необходимости смирения с тем, что ему придется отказаться от части и без того небольшой свободы, которая у него есть, в пользу своего пана, своего ближайшего товарища и своего любовника, который, стоит ему еще немного повзрослеть, не сможет отречься от обязательств, ради которых он был рожден и выращен.       Уже не такие задорные, они вернулись в «Чертово место». На следующий день они, быстро попрощавшись со всеми, уехали в Куттенберг, пообещав друг другу, что даже если не в ближайшие несколько лет, но Святую землю они посетят.