Влияние

      День близится к закату. Петербург наслаждается последними лучами солнца, что янтарным светом озаряют доступные им поверхности дорог и стен и в сочетании с опавшими листьями окрашивают часть города в золотой цвет.       Такой цвет как раз-таки присутствует в образе Николая Павловича, стоящего возле окна и разбирающего документы, которые минут десять назад принёс шеф жандармов, его верный подданый, – Александр Бенкендорф. Граф любуется тем, как гармонируют с солнцем эполеты и вышитые вензеля на обшлагах императорского мундира и поблескивают награды, украшающие его левую часть, и вовсе не замечает, как император, перебирая бумаги, добирается до того, что не должно попадаться его глазам.       – Отсель грозить мы будем шведу, здесь будет город заложен на зло надменному соседу. Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно… – раздаётся тихий голос Николая, который нарушает устоявшуюся тишину и заставляет сердце Бенкендорфа пропустить удар. – Это что?       Император поднимает голову и бросает искренне любопытный взгляд на генерала в ожидании ответа, что затягивается, поскольку тот попросту теряет дар речи. Бенкендорф поражён: никогда прежде подобное с ним не происходило. Пусть он и не раз позволял себе увлекаться мыслями о Николае Павловиче, но они впервые поглотили его вплоть до потери бдительности. «Надо бы прекращать это», - убедительно звучит в сознании графа, пока он не начинает тонуть в глубине карих глаз, и всё, что ему остаётся, – лишь пожать плечами и беззаботно произнести:       – Очередная писанина Пушкина.       Бенкендорф мысленно карает себя за забывчивость. Этой чёртовой поэмы не должно было оказаться среди остальных бумаг! Он ещё в обед обязался вытащить её из стопки и бросить в дальний угол кабинета, чтоб лишний раз не видеть. Чёрт бы подрал этого Пушкина, отправившему с утра рукопись! Да его самого, влюблённого идиота, не мешалось бы подрать! Так задуматься об императоре и забыть о вещах, которые могут его разочаровать. Ну что ж, делать что-либо не имеет смысла, и в данный момент шефу жандармов приходится только ждать, пока император дочитает вступление.       – Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, береговой её гранит, – восхищённо читает Николай, и его лицо в миг украшается лёгкой улыбкой. – Так это про Петра Великого! Представляете, Александр Христофорович, только на днях думал о нём и о том, что у нас нет достойной литературы про создателя Российской империи, как Пушкин уже работает над ней!       – Ваше Императорское Величество, поэма ещё не окончена, и, зная нашего гения, могу вас уверить: цензуру она не пройдёт, - Бенкендорф подходит к столу и аккуратными движениями забирает листы у Николая, на что, к удивлению, не получает возражений. – А прочитали вы более-менее приличный отрывок, пожалуй, на нём можно было и закончить.       – Полно вам! – Николай вскидывает руками и позволяет себе рассмеяться. – Пусть Пушкин допишет, скажите ему. Это всё-таки удивительное совпадение!       Бенкендорф расслаблено выдыхает, убирая бумаги в папку, и еле слышно произносит:       – Да уж, чего не сделаешь ради любви…       – Прошу прощения, что вы сказали?       «Снова, Саша, снова! Соберись ты уже!». Граф поднимает взгляд на императора, стараясь вернуть себе прежнее самообладание.       – Александр Сергеевич изволил на днях явиться ко мне с просьбой написать письмо о его благонадёжности, поскольку намеревается жениться на одной особе, мать которой как раз против данного союза, ведь наш поэт – сами знаете кто, - Бенкендорф усмехается скорее от мысли, что так ловко подобрал нужные слова, нежели от самой формулировки предложения. – И с надеждой на его светлое будущее я написал письмо. Вдруг в браке он поумнеет.       Николай прищуривается. Уж слишком подозрительным ему кажется произошедший случай. Александр Христофорович славится своей холодностью и равнодушием, и чтобы он по доброте душевной исполнил просьбу того, кто является его головной болью далеко не первый год… «Не может быть всё так просто.» Император делает шаг, сокращая дистанцию между ними, и всматривается в графа, пытаясь разгадать истинный мотив его действий. Высокий рост Николая позволяет ему выглядеть увереннее перед более опытным государственным деятелем, который, мало того, ещё старше его по возрасту. В противном случае он первым бы не выдержал столь серьёзного и важного подчиненного.       – По-моему, я всё же обсуждал с вами Петра Первого, причём, совсем недавно, – размышляет Николай вслух, – и вдруг Пушкин, которому что-то от вас потребовалось, тут же пишет про него. Не ваше ли влияние было на него оказано, Александр Христофорович?       Затянувшееся молчание лишь подтверждает догадки императора, и ему вновь хочется улыбнуться, но он сдерживает себя, не позволяя эмоциям проявиться раньше времени. Вместо этого Николай делает ещё один шаг, и теперь они стоят критично близко, и могли бы чувствовать тёплое дыхание друг друга, если бы у Бенкендорфа оно сейчас было.       Шеф жандармов полностью теряет чувства, когда ощущает холодные пальцы императора на своей щеке. Подушечки плавно скользят по скуле, спускаясь к подбородку. Николай чуть приподнимает его и через мгновение наклоняется к Бенкендорфу, накрывая его губы поцелуем.       Сердце графа напрочь забывает про свои функции и замирает, когда тот пробует на вкус нежные императорские губы, настолько желанные, что мозг отказывается верить в реальность происходящего.       Николай дарит свою ласку робко и осторожно, будто он ещё имеет сомнения касательно происходящего, однако они в миг рушатся, стоит только Бенкендорфу опустить руки на талию императора, и прижать его к себе. Свободная рука Николая повторяет это действие и скользит вверх, по спине, поглаживая её, тем самым вызывая мурашки на теле Александра. Он вздрагивает, и возбуждение полностью накрывает его, позволяя больше не сдерживать потаённые желания.       Бенкендорф ловко перехватывает инициативу и, под напором заставив Николая приоткрыть рот, проникает в него языком, целуя глубоко и страстно. Император же со стоном отвечает графу, всецело отдаваясь ему. Их языки переплетаются в диком танце, который рождает пламя, что моментально охватывает их и затмевает разум.       Когда кислорода становится недостаточно, император и граф отрываются друг от друга лишь на пару секунд, а затем вновь соединяются в своей страсти.       Руки шефа жандармов перемещаются на пуговицы мундира и быстро расправляются с ним, сбрасывая ненужный элемент одежды на пол. Горячие ладони начинают нагло скользить по бокам и животу, поддевая рубашку и вытаскивая её из брюк, а после – тянутся вверх и опускают подтяжки с плеч. Ох, как же Бенкендорф об этом мечтал! Сколько ночей он провёл с фантазиями, как раздевает прекрасного императора, и сейчас ему остается снять тонкий шарф, аккуратным узлом завязанный на шее, но когда он тянется и к нему, то неожиданно оказывается отстранённым от Николая.       Пережить это мучение, кратковременное возвращение в реальность, довольно сложно, учитывая, как давит напряжение в брюках.       – Саша, Сашенька… – рвано дыша, мурлычет император прямо в губы своему графу, – Je vous veux. Je te veux vraiment. S'il te plaît…        Бенкендорф тает и от столь ласкового произношения своего имени, и от французской речи Николая и, ведомый им за руку, уверенно направляется в императорские покои.       Николай, щёки которого пылают румянцем, сладко улыбается, опускается на постель и, опираясь на ладони, откидывается чуть назад, демонстрируя Александру разгоряченное, почти раздетое тело. Бенкендорф, стоя напротив, с вожделением смотрит на своего императора и под его пристальным взором начинает снимать верхнюю одежду. К ногам тут же падает мундир, звеня медалями о паркет, и к нему следом отправляются шейные платки. Граф расстёгивает верхние пуговицы на рубашке и медленно опускается на колени. Его руки ложатся на императорские колени, раздвигая их, и плавно перемещаются на ляжки, поглаживая. Бенкендорф поочередно и аккуратно снимает сапоги и совсем бесцеремонно отбрасывает их в сторону. Туда же следом летит обувь графа.       – Продвиньтесь дальше, – томным голосом приказывает Александр и наблюдает, как Николай, завороженный им, исполняет это действие.       Под весом графа император опускается на мягкие подушки и в миг оказывается вовлечён в сладкий поцелуй. Одной рукой Бенкендорф упирается в постель, запуская пальцы в волосы и стягивая их, а другой – распускает шарф, и спустя секунды проводит языком по оголённой шее, на что получает протяжный стон Николая. Он, желая большего, прижимает Александра к себе, обхватывая того за голову и также собирая волосы в кулак.       Тем временем Бенкендорф поцелуями опускается ниже, и препятствие в виде рубашки перестаёт им быть, когда граф разрывает её одной рукой и припадает губами к соску, сперва кусая его, а затем облизывая, и повторяет такие же действия с другим. Укусы следом переходят на грудь, где Александр не стесняется оставить собственные багровые пятна, и наградой ему служат сладостные стоны императора, наполняющие просторную комнату. Меж ними Николай шепчет на французском все слова любви, приходящие на ум, на что Бенкендорф старается отвечать точно в губы, тем самым срывая с них ещё больше признаний.       Насытившись юношеским телом, Александр приподнимается и окидывает его хищным взглядом: подтянутый живот, виднеющиеся на нём и на вытянутых за голову руках мышцы, красивая, атлетическая грудь, - он мог вечность любоваться этим.       – Je t'en prie, s'il te plaît, ne t'arrête pas… – извивается под ним Николай, уже сгорая от нетерпения и недержания. – Mon chèr…       Граф кивает и проводит ладонями по бокам и талии, подбираясь к поясу брюк. С ними он расправляется так же просто, как и с остальной одеждой, и бросает их на пол вместе с нижним бельём.       Вид полностью обнажённого Николая завораживает Александра, что тот, еле дыша, произносит:       – Вы прекрасны, мой государь.       И вбирает в свой рот детородный орган императора. Стоны Николая не заставляют себя долго ждать и вновь наполняют помещение, что заводит Бенкендорфа ещё больше, и он начинает постепенно набирать темп, чувствуя, как бёдра Николая инстинктивно подаются вверх, а его рука вновь оказывается в волосах Александра, но на сей раз она больше поглаживает их, а не давит. Почему-то император испытывает стеснение при мысли, что может направлять Бенкендорфа при таком действии, и откидывает голову на подушки, продолжая получать удовольствие от ласк.       – S'il te plaît, ma chère… Je ne peux plus faire ça...       Николай больше не выдерживает и чувствует, изливается прямо в рот Александру, который проглатывает вязкую жидкость. Из-за прикрытых от наслаждения глаз император не мог видеть этого, но сознание само дорисовывает нужную картину, и он, улыбаясь, стонет, представляя это в голове. Он приподнимается на предплечьях и сталкивается с довольным взглядом графа, лицо которого не покидает ухмылка.       Бенкендорф находит на смятых простынях рубашку Николая и вытирает ей губы, устраняя последствия полученного удовольствия. После чего мужчины тянутся друг к другу и дарят пару коротких поцелуев.       – Ты великолепен, Сашенька, – император охватывает щёки графа ладонями и прикасается с ним носами, – Ты всё для меня делаешь: и защищаешь, и восхваляешь, и даже поэму требуешь… И, знаешь, я хочу отплатить тебе тем же.       Бенкендорф приходит в недоумение и окидывает Николая соответствующим взглядом. Нет, это слишком вопиющая наглость! О таком даже самые похотливые демоны мечтать не могут, а уж Александр тем более.       – Право, Николай Павлович, не нужно, это лишнее.       – Во-первых, – строго произносит Николай, – называйте теперь меня только по имени, а во-вторых, Александр Христофорович, – в его голосе слышатся нотки издёвки, а губы расплываются в хитрой улыбке, – это приказ императора. Раздевайтесь.