Неизбежное

А вы когда-нибудь задумывались о том, что будет в конце. А что после него. Какого это оказаться в месте, где нет ни кислорода, ни единого намёка на жизнь. Есть одно только небытие. А знаете ли вы какого это потерять самого дорогого душе человека. Брата по оружию. Лучшего друга. Любовника. Какого это смотреть ему в глаза, зная, что написано на холсте судьбы. Зная, как будет выглядеть его последний вдох и выдох. Какими будут его последние слова. Как будет растворяться тепло жарких, страстных касаний. Как будет звучать тишина, когда он будет сидеть один, наблюдая за погруженным в хаос миром через закрытое Аквилой небо. За тем, как постепенно, на мелкие осколки распадается Каструм Кремнос с троном его Короля, как земля, что была когда-то опорой для его, их ног, станет зыбучем песком в котором они все утонут. Он знает. Он видит эту картину уже не в первый раз. И всё же, среди всех историй написанных в книге судьбы кровавыми чернилами, есть одна. Последняя. Та, где он ещё жив. Та, в которой его смех ещё не звучит, как предсмертный хрип. Та, в которой его руки всё ещё тёплые, а касания обжигают покрытую пунцовым цветом кожу. Та, в которой он ещё не знает о своей судьбе. Та, в которой ещё не появилась красная ниточка на мизинцах двух юных людей. Опасно натянутая. Готовая в любой момент оборваться. В которой он ещё не знает имени своего палача, что вонзит ему меч в позвоночник: точно в грудной десятый, как он рассказывал. Доверив последнее, единственному Спасителю. И кто-то скажет: «Завтра всё будет по-другому», а он ответит: «Дожить бы до него». А завтра будет разрушение. Затем последует эрудиция — осознание бытия. А потом память — о тех кого больше не вернуть. И лучше бы третьего пункта не было. И вы скажете: «Поменяй последовательность», а он ответит: «Бессмысленно». Он эту историю проходил не раз, не два, не три, а итог один и тот же. Он видел все концы и все они заканчиваются одним и тем же — чёрный экран, да воображаемые титры с главными героями, а среди них один, ещё живой. С белой, как первый снег макушкой волос. С обрубленными судьбой крыльями, с дырой в сердце и руками покрытыми по локоть смолой вины и горечи. А он помнит. Помнит каждую улыбку. Каждое мимолётное касание. Каждую шутку в свой адрес. Каждый спор. Каждую маленькую, но такую значимую для них обоих — победу. Помнит объятия, когда-то сплетавшиеся в кокон из тепла и шепота комплиментов, теперь, лишь тень на стене цикла. Помнит танец их гибели наизусть: клинок, пронзающий Мидеймоса точнее, чем стрела Мнестии, что пронзила его, ещё некогда юное сердце. Но хуже всего — моменты между. Между «ещё нет» и «уже началось». Когда наедине, в их комнатах, он смотрит в глаза принца, а там море без шторма, доверчивое, бездонное. И он тонет в нём, зная, что скоро оно окрасится в багрянец предательства. А потом конец. Или начало? И он шепчет Мидеймосу на рассвете: «Как думаешь мы сможем убежать от судьбы?». И убежать туда, где судьба — не надсмотрщик, а сонный пёс у камина. Где красная нить на их пальцах — не петля висельника, а украшение. Но рассвет гаснет, а он снова держит его тело, превращающееся в прах под песню ветра Аквилы. Кто-то назовет это проклятием. Он же зовёт это любовью. Потому что даже в аду повторений он находит капли нектара: взгляд, ещё не отягощенный фатализмом; миг, когда пальцы случайно касаются за столом, а мир на секунду перестает трещать по швам; и шутка, падающая, как лепестки вишни на снег с мокрым поцелуем на тонкой линии губ. А вы скажете: «Используй другие чернила», а он ответит: «Пробовали ли вы переписать судьбу звёзд неба своего?». Потому что он пробовал. Он писал, стирал, вырывал страницы целиком, сжигал их в пламени собственного отчаяния, чтобы пепел смешался с дождем и пролился на землю новыми созвездиями. Он пробовал всё. Пробовал, каждый раз, когда петля сжимала горло времени, жадно вгрызаться в нити судьбы, как голодный зверь в собственную плоть — больно, бессмысленно, отчаянно. Но судьба — не пряжа, а оковы; чем яростнее рвёшь, тем глубже впиваются звенья в кости. А Мидеймос прекрасен в каждом цикле, и так прекрасен, что больно. Он восседает на троне, высеченном из кристаллов собственной души. И сейчас он силен. Величествен. И Фаенон хочет упасть на колени перед ним. Хочет вырвать себе язык, чтобы не осквернить тишину мольбами. Но стоит. Стоит и, как губка впитывает яд из чувств: запах железа и медь пота, витающий вокруг, что густеет комом в горле; звук собственного сердца, бьющегося в такт немому приказу — «Смотри. Борись. Живи». И прекрасен он не мраморной холодностью, что приписывают богам в храмовых фресках, а яростным сиянием души. Морем, которое когда-то поглотило его, но не смогло убить. И он не король, а царь, чья власть прорастает из трещин реальности. И Фаенон видит, как тени ползут к его ногам, целуя голые пальцы, как подданные целуют землю у ног повелителя. А сердце бьётся гимном уже не любви, а плена. И если Фаенон свеча, что молит, чтобы её задули, но горит ярче от каждого вздоха Мидея, то сам принц — вечный огонь, что никогда не даст ему погаснуть. Но его разум всё равно рвётся меж двух бездн: броситься вниз, разбиться о скалы или стать ступенью под его ногой, потакая демонам души под молчаливое согласие небес. И он не дышит, когда подбородка касаются шершавые подушечки пальцев, когда судья его, вердикт которого уже высечен в трещинах его собственной души — сам Мидеймос — нависает над ним, а он слышит пульс у шеи. Ровный, как бой часов на башне судного дня. Фаенон хочет припасть к ней, не зубами — губами, но страх скручивает его живот в тугой узел и он сидит смиренно, выжидая вердикта. Но его шеи касаются и оставляют не поцелуи, а ожоги: холодные, как глубина, в которой он родился заново. И Бессмертие — это не жизнь, как-то говорил Мидеймос, смеясь и запрокидывая голову так, что свет играл на горле, подчёркивая свежие шрамы — тонкие нити поперёк яремной вены. И все они никогда не заживут, но он уже давно научился ими дышать. Руки, огрубевшие от сражений, обвивают Фаенона, как корни древнего древа и каждое прикосновение парадокс: ладони, знающие вес короны, дрожат, когда срывают с Фаенона доспехи; пальцы, крушащие врагов в прах, рисуют по его спине узоры, словно пытаясь заменить предопределённую судьбу на новую, свою. И в момент, когда их лбы соприкасаются, Фаенон видит: мальчика, которого волны били о скалы, пока кости не стали крепче железа; юношу, вырезавшего своё имя на рёбрах первого убитого врага, короля, отца, бога, чей трон стоит на костях тех, кто назвал его «Жалким, обречённым на свою судьбу, смертным». Но в эти миги — между вдохом и роком — он просто Мидей. Тот, чей смех звучит хрипло, будто ржавые цепи, но для Фаенона это музыка; тот, чьи острые клыки, словно копья Никадора, но они нежно впиваются в его плечо, оставляя метки, которые исчезнут к рассвету. Тот, чей запах — соль, дым, металл, словно кровь богов, что сводит с ума. А когда он шепчет «спаси меня» на языке древних пучин, Фаенон готов разорвать вечность зубами, лишь бы продлить этот миг. Но затем пробуждение. Корона из расплавленного золота, колосков пшеницы — темнеет, впитывая тьму раздора; кожа покрывается паутиной золотых жил, по которым течёт ядро Никадора, а он становится им: божеством, чьи шаги раскалывают землю, чей гнев рождает ураганы. И всё же… Всё же, когда он оборачивается к Фаенону, в уголке его губ танцует та же усмешка, что и у мальчишки, выбравшегося из моря. Узкая, кривая, с вызовом. Смотри я всё ещё здесь. Под всей этой славой и гнилью. А Фаенону хочется кричать. Хочется прижать его к груди, и прижать так, чтобы их рёбра треснули, смешав кровь и божественную смолу. Хочется напомнить, что под маской Титана Раздора всё тот же ребёнок, который когда-то дрожа, спросил «Ты тоже бросишь меня?». Но вместо этого целует. В первый, в последний, в единственный раз. Потому что завтра всё повторится. А Мидей… Мидей прекрасен даже в конце, когда клинок пронзает его, а взгляд не полон ненависти, а удивлённо-презрительный, будто он говорит судьбе «И это всё?». И растворяется он, как дым от костра на ветру, оставляя в ладонях Фаенона лишь горсть пепла с искоркой Никадора. А Спаситель, задыхаясь, шепчет в пустоту: — Ты был лучшей версией себя. И он снова делает шаг в бездну, потому что петля затягивается тугим узлом на шее. Судьба смеётся хриплым смехом старухи, прядущей пряжу из их жил. Потому что надежда — не крылья. Это шипы, впивающиеся в грудь, чтобы сердце не уснуло. А вы скажете: «Сдайся». Но как сдаться, если в каждой смерти Мидея, в каждом цикле, умирает и он? И остаётся лишь белый волос на чёрной рясине времени. И шёпот: «Ещё раз. Ещё хоть тысячу раз». И это того стоит. Стоит, если в тысячу первый из осколков памяти он соберёт не новую петлю, а лестницу. Вверх. Туда, где небо Аквилы — не потолок тюрьмы, а дверь.