между вдохом и выдохом

      

***

      Кофейня дышала теплом и тишиной, нарушаемой лишь едва слышным жужжанием кофемашины и приглушенными голосами редких посетителей, что неспешно перелистывали страницы книг или рассеянно смотрели в окна, за которыми лениво тянулись серые улицы, пропитанные влагой осеннего дождя. Воздух был густым, насыщенным ароматами свежемолотых зёрен, горячего молока и карамели, смешанных будто бы уютом — тем самым, что делает такие места прибежищем для уставших, замёрзших людей, ищущих в чашке кофе не столько бодрость, сколько спасение от промозглости снаружи. Армин, привычно протирая стойку, пытался сосредоточиться на работе, но мысли его, как всегда в это время, разбегались, словно капли по стеклу, не давая покоя и настойчиво возвращая его к одной-единственной теме, о которой он, как бы ни старался, не мог не думать. Он уже знал, что скоро снова увидит его. Что через считанные минуты над дверью раздастся тихий звон колокольчика, впуская в помещение поток холодного воздуха, запах мокрого асфальта и человека, на которого он, кажется, смотрел дольше, чем следовало бы, и о котором думал гораздо больше, чем позволено. — Честное слово, Армин, — раздался голос Жана, нарушая молчание, которое повисло между ними, — если ты так и будешь продолжать пялиться на него, как преданный щенок, но при этом даже не попробуешь сказать хоть что-то, я, пожалуй, официально потеряю к тебе всякое уважение. Армин вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и покосился на друга, который, ухмыляясь, опирался на кофемашину, неторопливо потягивая свой неизменный эспрессо, будто заранее знал, что его слова вызовут именно такую реакцию. — О чём ты вообще? — он попытался изобразить искреннее недоумение, но даже самому себе прозвучал фальшиво. Жан громко фыркнул, закатив глаза. — Да ладно тебе. Ты же даже не пытаешься сделать вид, что это не так. Тебя разносит от эмоций всякий раз, когда Эрен заходит, и ты, может, думаешь, что это незаметно, но, чувак, если даже я это вижу, то уж поверь, остальные замечают тоже. Армин открыл рот, собираясь что-то возразить, но не успел. Колокольчик над дверью звякнул, и всё остальное перестало существовать. Он знал, что это будет он, ещё до того, как поднял глаза. Эрен. Как всегда, чуть взъерошенный, с волосами, которые прилипли к вискам из-за моросящего дождя, и с вечной привычкой передергивать плечами, встряхивая влагу с рукавов своего длинного пальто. Он шагнул внутрь, принеся с собой запах сырой осени, пряный и терпкий, от которого почему-то у Армина на мгновение перехватило дыхание. Йегер привычно направился к стойке, даже не оглядываясь на друзей, которые вошли следом — Микасу, Конни, Райнера и… Леви? Армин удивился, но не успел всерьез об этом задуматься, потому что весь его мир в этот момент сузился до одного-единственного человека. — Эй, Армин! — улыбнулся Эрен, и от этой улыбки внутри всё сжалось и потянуло вниз, оставляя необъяснимое чувство, будто сердце на мгновение сделало слишком резкий скачок. — Привет, — Армин торопливо выпрямился, ловя себя на том, что зачем-то приглаживает фартук, словно это могло его спасти. — Как обычно? — Ага. Ванильный раф с карамельным сиропом, — Эрен легко оперся локтями на стойку, чуть наклонив голову, и Армину пришлось собрать все силы, чтобы не выдать себя каким-то неловким движением. — Ты, кажется, уже запомнил, — добавил Эрен, и в его голосе проскользнул легкий оттенок удивления. — Ну… ты всегда заказываешь одно и то же, — Арлерт постарался, чтобы его голос звучал ровно, но ощущал, как тепло медленно поднимается к щекам, выдавая его с головой. — Ты делаешь его лучше всех, — просто сказал Эрен, как бы между делом. Жан за его спиной устало вздохнул, но Армин уже не слышал. Он быстро отвернулся, притворяясь, что сосредоточен на кофемашине, но сердце колотилось так сильно, что казалось, его можно было услышать даже сквозь шум. — Вот, готово, — громко произнёс блондин, надеясь, что голос не выдаст его смешанных эмоций. Когда Армин, наконец, протягивает Эрену картонный стакан, обхваченный его собственными ладонями, еще хранящими тепло после работы с кофемашиной, он готовится к привычному — легкому касанию пальцев, беглому, незначительному, которое должно было бы произойти просто потому, что Эрен каждый раз забирает свой заказ именно так, — небрежно, рассеянно, не задумываясь о том, что их руки неизбежно соприкоснутся. Но то, что происходит, отличается от всех предыдущих случаев, и Армин слишком поздно осознает, что на этот раз всё иначе. Будто ледяная вода вдруг коснулась горячей кожи, пронзая еле заметным разрядом, от которого Армин мгновенно вздрагивает. Холод накатывает в ответ на это короткое, случайное (а может, вовсе и не случайное?) прикосновение. Эрен замечает его реакцию, потому что чуть виновато улыбается — уголки его губ поднимаются медленно, будто бы нехотя, а в глазах пляшет привычная мягкость, лишенная иронии, беззлобная, почти нежная. — Прости, — легко говорит он, наклоняя голову. — Просто на улице холодно. Просто. Армину хочется рассмеяться. Просто. Для Эрена, конечно, всё просто: холод — это просто, случайные прикосновения — просто, это короткое, необременительное извинение, сказанное с легкостью, ведь он даже не осознает, какое действие оно имеет, тоже просто. А у Армина всё далеко не просто, у Армина всё в тысячу раз сложнее, чем должно быть, чем он позволяет себе признавать, чем вообще возможно вынести, потому что он не умеет, не может, не знает, как не придавать значения, как не зацикливаться на каждом таком моменте, как не ощущать это тепло в груди, противоречащее холодным пальцам Эрена. И прежде чем он успевает осознать, прежде чем этот краткий момент, растянувшийся в его восприятии, ускользнет, Йегер подмигивает ему — быстро, чуть игриво, с той самой небрежностью, которая делает этот жест почти ничего не значащим. Но Армин, конечно же, придаёт ему значение, даже если не хочет этого, даже если понимает, что это, вероятно, просто ещё один из тех неосознанных жестов, которыми Эрен разбрасывается без задней мысли, не подозревая, какой беспорядок они оставляют в ком-то. Арлерт даже не успевает ответить, сказать хоть что-то, а Эрен уже отворачивается, шагая к своему привычному столику у окна, где воздух кажется чуть более прохладным, а свет ламп — чуть более рассеянным. Армин, чувствуя, как сердце отчаянно стучит где-то в горле, лишь молча провожает его взглядом, не в силах сразу вернуться в реальность и избавиться от чувства, что этот момент только что изменил для него слишком многое. Громкий голос Конни прорывается сквозь наэлектризованную тишину, которая существует теперь только для блондина, и он вздрагивает, выныривая из собственных мыслей. — Жан, ты вообще видел этот ассортимент?! Чёрт, тут же просто кладезь всего! Так, значит, мне… точно, надо два круассана… Нет, подожди, три! Или… А, плевать! Давай ещё тарталетки! И вот этот шоколадный маффин! Ой, а булочки? Здесь же есть булочки, да?! Жан тяжело вздыхает, устало закатывая глаза, но не торопится реагировать, потому что за Конни уже выпрямляется Микаса, сложив руки на груди, и её голос, когда она ровным тоном произносит: — Конни, ты не съешь столько. — Да съе— — Конни, — повторяет она, и этого оказывается достаточно, чтобы тот мгновенно заткнулся. Только вот Армин не слушает их, не слышит, не думает о них, потому что его внимание вновь приковано только к одному человеку, потому что Эрен, наконец усевшись за стол, ставит стакан перед собой, опирается на локоть и что-то тихо говорит Леви, который до этого момента просто смотрел в окно, вяло постукивая пальцем по керамическому блюдцу, в котором остывал недопитый эспрессо. Леви молчит. Он не отвечает сразу, не оборачивается, не спешит втягиваться в разговор, и Армин даже не знает, заметил ли он Эрена, услышал ли его слова, но внутри что-то неприятно скручивается, когда Леви, наконец, чуть поворачивает голову и на секунду задерживает на Эрене взгляд. Мужчина бросает в ответ какое-то короткое, едва слышное «тск», в котором, однако, нет настоящего раздражения. Армину от этого становится душно. Он не хочет анализировать. Не хочет понимать, почему именно этот короткий взгляд Леви, это его безразличное, отстранённое молчание, эта его будто бы невесомая, но при этом ощутимая реакция на Эрена вызывают в нём такой неприятный укол, похожий на укус и слишком глубокий отклик, чтобы не обратить на него внимания. Ревность. Смехотворная, глупая, не имеющая под собой оснований, и всё же реальная, отравляющая. Арлерт сжимает пальцы на подоле фартука и просто отворачивается. Он стискивает губы, не позволяя себе снова бросить взгляд в сторону Эрена, ибо знает: стоит только поддаться этому дурацкому импульсу и хоть раз встретиться с его глазами, как он окончательно потеряет контроль над собой, потеряется в собственных мыслях, запутается в этом нарастающем чувстве, которое он до сих пор боится называть вслух, но которое не перестаёт напоминать о себе с каждым его появлением. Вместо этого он машинально цепляется взглядом за Жана, и, к его собственному облегчению, ему хватает буквально секунды, чтобы понять, что сейчас тот абсолютно не замечает ничего вокруг, потому что его взгляд направлен ровно в одну точку — в сторону Микасы, которая стоит у стойки, хмуря брови и пристально изучая меню. Жан смотрит так, как смотрят только тогда, когда даже не пытаются скрыть чувств — открыто, без оглядки, с той безнадёжной, но в то же время какой-то обречённостью, с которой, наверное, можно было бы смотреть на заходящее солнце, зная, что оно принадлежит всем, но надеясь, что однажды его свет задержится чуть дольше, чтобы согреть только тебя. И Армин вдруг нервно смеётся, одними губами, едва слышно, потому что ему становится страшно, потому что он не может не задаться вопросом — не выглядит ли он так же? Разве он не делает то же самое каждый раз, когда Эрен заходит в эту кофейню, разве его взгляд не выдает его с головой, разве его эмоции не читаются так же откровенно? Но тут Микаса поднимает глаза. Она встречает взгляд Жана, замирает всего на мгновение, но этого оказывается достаточно, чтобы в её лице что-то смягчилось, и в следующую секунду она тоже улыбается — сдержанно, чуть неуверенно, будто бы сама не до конца понимает, почему делает это, но Армину достаточно этого, чтобы осознать, что у Жана, по крайней мере, есть шанс. У него хотя бы взаимно. Армин это замечает, но он, между прочим, уже с детства любит замечать такие детали. Любит подмечать то, как люди взаимодействуют друг с другом, как говорят, как смотрят, как даже молчание между ними бывает разным. Он любит замечать искренность в чужих улыбках, лёгкие заминки в речи, взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше, чем нужно. Он любит замечать всё. Кроме тех случаев, когда дело касается Эрена. Потому что тогда он предпочёл бы не видеть, не замечать, не знать. Но, конечно же, он видит. Видит, как Йегер снова наклоняется к Леви, как говорит ему что-то, на что тот сначала поднимает бровь, но затем медленно улыбается, чуть насмешливо, чуть теплее, чем обычно, но Армин замечает это и осознаёт, что больше не может оставаться на месте, что это настигает его слишком резко, слишком сильно, слишком болезненно, как удар, которого не ждёшь. В груди разливается неприятная, отравляющая зависть и желание оказаться на чужом месте, сказать что-то, что заставит Эрена посмотреть на него так же — с таким же вниманием, с такой же увлечённостью, с таким же лёгким прищуром глаз, говорящим, что разговор приносит ему удовольствие. Но Армин — не Леви. И это самое больное, что он принимает прямо сейчас. Он делает глубокий вдох, собирая рассыпавшиеся мысли воедино, выравнивая дыхание, придавая лицу привычное выражение вежливой приветливости, той самой, которую бариста должны носить, словно маску, чтобы каждый вошедший чувствовал себя желанным гостем, а не случайным посетителем. Концентрируйся на работе. Концентрируйся на других. Вот что он говорит себе, когда дверь кофейни снова открывается, и вместе с потоком свежего воздуха в помещение входит новый посетитель. Армин уже было собирается поприветствовать его, как вдруг встречается взглядом с высоким, статным мужчиной, который выглядит так, словно привык к вниманию и не нуждается в излишней вежливости, но всё же в ответ на почти автоматическую улыбку Армина улыбается так же — чуть сдержанно, с лёгким намёком на теплоту. Кажется, что Арлерт видит его впервые, но, не успевает он ничего толком сказать, мужчина уверенно проходит вглубь кофейни, направляясь прямиком к столику, за которым сидят Эрен, Конни, Жан и Леви. И он видит, как мужчина садится рядом с Леви, кладёт руку ему на плечо, и с таким непринужденным видом целует его в щёку. Леви, казалось бы, никак не реагирует — не отстраняется, не выглядит удивлённым или раздражённым, не бросает на него косой взгляд, которым он, как замечал Армин, иногда награждал людей за излишнюю навязчивость. Напротив, на его лице появляется умиротворение, спокойствие, даже нежность и... радость. Как будто они уже супруги. Армину тут же становится неловко. Не потому, что он стал свидетелем чего-то личного — нет, скорее потому, что ему самому становится стыдно за то, что он так отчаянно ревновал Эрена к Леви. Леви никогда не был соперником. Он даже не был тем, кого следовало воспринимать всерьёз в его странных, нелепых мыслях, потому что Леви, как оказывается, уже принадлежит кому-то другому, и, судя по тому, как легко и радостно он принимает это прикосновение, этот поцелуй, эту близость — принадлежит давно. А Армин — нет. Он не принадлежит никому, но, что важнее, никто не принадлежит ему. И Эрен, каким бы милым, каким бы близким, каким бы особенным ему ни казался, — тоже. — Я уже устал, — раздаётся рядом голос, и блонд, не до конца отпустивший нахлынувшие мысли, медленно поворачивает голову, встречая зевающего Жана, который, сунув руки в карманы и устало вытянувшись, качается на пятках, явно подбирая слова для очередного комментария, который, вероятно, прозвучит как что-то между жалобой и насмешкой. — Серьёзно, Армин, — продолжает он, не дождавшись реакции, — я понимаю, что то ты обычно весь такой сосредоточенный и всегда вникаешь в работу на все сто процентов, но, может, ты перестанешь сейчас так погружаться в себя сейчас? Я не эксперт, но ты так откинуться можешь. Армин машинально улыбается, уже зная, что сейчас последует очередной поток подначек, которые Жан никогда не выпускает просто так, всегда находя способ ткнуть его в бок словом или взглядом, будто проверяя на прочность. — Да ладно, не так уж и плохо всё, — отвечает он, покачав головой. — Не знаю, что у тебя там, а у меня, например, в жизни наконец-то что-то происходит, — многозначительно заявляет он, как бы подводя к чему-то важному, и не успевает Армин уточнить, о чём речь, Кирштейн растягивает улыбку шире и выдаёт: — В пятницу иду на долгожданное свидание. Арлерт удивлённо поднимает брови, на секунду даже забыв обо всём остальном. — На свидание? — переспросил он, всё ещё не веря, что услышал это от Жана, который обычно пренебрежительно отмахивался от подобных тем. — Ну да, — хмыкает тот, явно довольный произведённым эффектом, — с Микасой. Армин моргает. Секунда молчания. Две. И только потом до него по-настоящему доходит смысл сказанного. — С Микасой? — опять переспрашивает он, теперь уже с неподдельным удивлением, потому что, чёрт возьми, как? — Ага, с ней, — пожимает плечами Жан, словно это само собой разумеющееся, и вдруг добавляет с мальчишеской гордостью, которой так сложно не заразиться: — Мы же полгода общаемся, и вот, наконец, я смог добиться её расположения. Армин смотрит на него, всё ещё переваривая информацию, но в следующую секунду искренне улыбается. — Жан, это же здорово! — А то, — самодовольно усмехается тот. Они какое-то время просто стоят, перекидываясь словами ни о чём, шутят друг над другом, бросаются колкими замечаниями, на которые тут же получают ответ, смеются, и так, незаметно, проходит весь вечер. Пока Армин, занятый работой и редкими диалогами с Жаном, который время от времени возвращается, не замечает, как за окном темнеет, а люди в кофейне всё не убывают — наоборот, становится только больше. Он улавливает этот привычный ритм: короткие приветствия, знакомые и незнакомые лица, редкие гости, которых он встречает с улыбкой, слышит звон монет и шелест карт, видит пар над свежезаваренными напитками, привычно проводит рукой по стойке, прежде чем протянуть очередной заказ. Но, конечно, всё равно иногда бросает взгляд в сторону той компании у окна, где, кажется, ребята не думают расходиться, так увлеченно беседуя.

***

      Смена, неумолимо приближающаяся к своему завершению, начала плавно вытаскивать каждого из их маленькой, почти семейной компании из привычного круга рутины. Конни, еще не успев толком осознать, что скоро предстоит расставание с друзьями, поспешил к Эрвину и Леви, которые уже ждали его у машины, предложив подбросить его до дома. Жан, с характерной для него настойчивостью, буквально настаивал на том, чтобы проводить Микасу до дома. Он отмахивался от её предложений о том, чтобы он не тратил времени на это, и девушка наконец согласилась, закатывая глаза. Между ними царила своя атмосфера, хоть и весьма странная. С каждым мгновением, пока остальные расходились, Эрен неизменно сидел на том же месте, иногда обмениваясь парой фраз с сестрой, которую больше интересовал Жан, периодически заглядывающий к ним, чтобы подольше поговорить с Микасой. Но его тут же подгонял Арлерт, напоминая о том, что пора закрываться. Когда последние приготовления были завершены, стойки тщательно вытерты, а передники сложены аккуратными полосами ткани, как знак окончания рабочего дня, Армин с Жаном, один за другим, пересекли границу уютного помещения кофейни. У выхода их уже ждали — Микаса и Эрен, который стоял, чуть ссутулившись и, кажется, уже какое-то время наблюдавший за происходящим. Кирштейн, окинув внимательным взглядом их фигуры, задержался на лице девушки, а затем, будто решившись, наконец сказал Эрену: — Я сам проведу Микасу. Думаю, мне можно доверить твою сестру, — в его словах звучала характерная ему тень шутки, но за ней ясно угадывалась искренняя готовность исполнить обещанное. Йегер, склонив голову набок, чуть прищурился, словно оценивая сказанное, а после вдруг усмехнулся. — Конечно доверяю, — негромко произнёс он, чуть откинув голову назад, — Я уже знаю, что с тобой ей комфортно, Жан. Казалось бы, на этом разговор можно было закончить, но Эрен скользнул взглядом по Армину, который как раз в этот момент поправлял лямку своей сумки, готовясь к уходу, и, чуть меняя интонацию, добавил: — Но вообще-то я ждал не Микасу. В ту же секунду Армин, машинально заправлявший прядь выбившихся волос за ухо, замер, будто внезапно осознав смысл сказанных слов. Его глаза, только что полные привычного спокойствия, заметно расширились, губы непроизвольно приоткрылись, но, осознав свою реакцию, он тут же опустил глаза, чувствуя, как жар стремительно пробегает по шее и щекам, выдавая то, что он старался скрыть. — Я… могу добраться сам, — выдал он первое, что пришло в голову, отчаянно надеясь, что не выдаст внутреннего волнения. Но Эрен, будто бы предугадав подобную реакцию, не двинулся с места, лишь чуть глубже засунул руки в карманы джинсов, и, не убирая с лица своей неизменной улыбки, уверенно произнёс: — У меня есть кое-что, что я хотел бы тебе сказать, Армин. И если прежде тон его речи мог восприниматься как заигрывающе-невесомый, то сейчас, несмотря на всё внешнее спокойствие, в этих словах читалась совершенно другая глубина – настолько явная, что Жан и Микаса, стоявшие рядом, как по невидимому сигналу обменялись быстрыми взглядами, мгновенно считывая перемену в атмосфере. Тот самый неуловимый, но ощутимый момент, когда между двумя людьми возникает невидимая грань, требующая либо осторожности, либо смелости, заставляющий посторонних почувствовать себя лишними. — Мы пойдём. До завтра, Армин, — сказал Кирштейн, не задавая никаких вопросов, не уточняя деталей, но уже понимая, что их присутствие здесь более не требуется. Микаса безмолвно кивнула, не выражая никаких эмоций, но, тем не менее, быстро раскрыв зонт, шагнула к парню, не оглядываясь. Звук их шагов по мокрому асфальту постепенно стихал, а улица снова погружалась в ночное безмолвие, нарушаемое лишь редкими каплями дождя, которые всё ещё медленно скатывались с навеса над входом в кофейню. Армин, будто бы задержав дыхание, наконец, чуть неуверенно сделал шаг вперед, уменьшая расстояние между собой и Эреном. Он поднял взгляд и, не зная, стоит ли ожидать чего-то серьёзного или же это нелепая шутка, заговорил первым: — Тогда… давай пойдем. Эрен кивнул, а в его глазах мелькнуло что-то, что заставило блондина почувствовать трепет в груди. Дорога до машины тянулась в тишине, сквозь которую были слышны лишь мерные стуки капель дождя по мокрому асфальту. Армин, немного отставая, плелся за Эреном, словно нарочно не желая приближаться слишком близко. Он теребил краешек своего шарфа, кутаясь в теплую ткань и упрямо глядел вниз, сосредоточенно изучая каждую лужу, которую встречал на своём пути. Его пальцы, спрятанные в рукавах, слегка дрожали — от холода или, возможно, от чего-то другого… Эрен, успевший заметить эту странную, почти отчаянную сосредоточенность Армина на собственной походке, лишь невольно усмехнулся, но не проронил ни слова, позволяя этому моменту растянуться на долгие секунды. Когда они наконец подошли к машине, Йегер, не торопясь, открыл дверь, сделал приглашающий жест, позволяя Армину первым забраться внутрь, после чего, обойдя капот, сел на водительское место. Пространство, казавшееся таким большим на улице, сузилось, оставив их наедине друг с другом, в окружении запотевших окон и слабого аромата кофе, всё ещё оставшегося на одежде после долгой смены. Тишина между ними обрела новый, тяжелый оттенок – не неловкий, но густой, почти осязаемый, как пар в холодном воздухе. Армин, машинально скользнув взглядом по окну, попытался сосредоточиться на уличных огнях, но в какой-то момент вдруг понял, что больше не может игнорировать напряжение, повисшее в воздухе, и, медленно переведя взгляд, всё-таки решился посмотреть на парня. И застыл. Эрен не смотрел на дорогу, не трогал ключ зажигания и даже не делал попытки устроиться поудобнее. Вместо этого он, сложив руки и чуть наклонившись вперёд, уткнулся в руль, безмолвно изучая Армина долгим, пристальным взглядом. Но это был не тот взгляд, которым он обычно смотрел на него в моменты весёлых подначек, не взгляд, полный огня или вызова. Это был взгляд, полный чего-то мягкого и неожиданно нежного, — ни светились в глазах Эрена, отражались в этом слабом, почти неуловимом блеске, который Армин вдруг почувствовал на себе слишком отчётливо, слишком ясно. Время застыло в пространстве, превратив их маленький мир в безграничность, заполняющую всё вокруг — каждый вдох, каждый быстрый удар сердца, каждый взгляд, ставший слишком осмысленным, пряталась за смутными улыбками и робкими жестами. Армин не сразу понимает, что Эрен уже не просто сидит рядом, а буквально заполняет собой каждый его выдох, каждую дрожь в пальцах, всё, что было им, потому что тепло, исходящее от него, — живое, настоящее, слишком близкое, — окутывало его неумолимым огнём. — У меня что-то на лице? — голос слегка дрогнул, но он всё же решился поднять глаза, в надежде, что это хоть немного разрядит это странное напряжение. Эрен моргнул, словно возвращаясь из какого-то странного забытья, но потом медленно покачал головой, а уголки его губ дрогнули в очередной улыбке, от которой внутри Армина всё сжалось в болезненно сладком предвкушении. — Просто… ты единственное, на что мне действительно хочется смотреть, знаешь ли, — голос Йегера прозвучал чуть ниже, чем обычно, мягко и плавно, будто тёплая волна накрыла всё тело, и Армин понял, что не в силах отвести взгляд. Стало так страшно, так невыносимо тяжело от этой близости, от этих слов, от этого всего, что уже невозможно было отрицать — не тогда, когда его сердце так отчаянно билось о рёбра, не тогда, когда в глазах Эрена отражалось что-то, что он так давно хотел увидеть, но не смел даже надеяться. Армин чувствовал, как дыхание предательски сбивается, как его пальцы сильнее сжимают край шарфа, и прежде, чем он успел осознать, как именно слова слетают с его губ, он уже говорил: — Я… тоже хочу смотреть только на тебя. Тихо. Почти неуверенно. Он не смог посмотреть на него, не смог выдержать взгляда, в котором плескалось слишком много — эмоций, чувств, всего того, что заставляло его грудь сжиматься от чего-то невыразимо прекрасного, но пугающего до дрожи. Воздух вокруг сгустился, потяжелел, наполнился жаром, пропитанным Эреном — его близостью, его молчанием, его дыханием, которое стало ощутимым, слишком явным, почти касающимся его кожи. Армин медленно, почти не дыша, вновь заглянул в чужие глаза и столкнулся с огнём, пронзающим его до самых кончиков пальцев, когда Эрен склонился к нему ближе, оказываясь на грани допустимой дистанции, делая эту секунду самой безумной в его жизни. — Скажи это ещё раз, — шёпот Эрена прозвучал хрипло, но в нём сквозила странная нежность — тягучая, пленительная, от которой у блондина перехватило дыхание. — Только теперь… глядя мне в глаза. И тогда Армин понял: этот момент принадлежит только им, без прошлого, без будущего, без тревог и сомнений, и, наверное, он был бы глупцом, если бы не позволил себе раствориться в нём. Сердце гулко и пронзительно бьётся где-то в горле, разливаясь по телу нестерпимым жаром, словно с каждой секундой кровь становилась всё горячее, пульсировала в висках, в кончиках пальцев, в груди, сотрясая лёгкие так, что даже дыхание давалось с трудом, — прерывистое, неравномерное, будто его вот-вот должно было разорвать на части от того, что сейчас витало в воздухе между ним и Эреном, наполняя его удушающе сладким ожиданием. Его собственный голос, сорвавшийся с губ почти невесомым шёпотом, до сих пор звучал эхом в сознании, обволакивал, пронизывал насквозь, заставляя вновь и вновь прокручивать произнесённые слова, как бы проверяя, действительно ли они сорвались с его губ, действительно ли он решился на это. — Я тоже хочу смотреть только на тебя, Эрен... Он не отводил взгляда, не смел даже моргнуть, потому что в глазах напротив плескалось что-то настолько глубокое, настолько всепоглощающее, что Арлерт понимал, — если отвернётся хоть на миг, то упустит это, потеряет, не сможет больше коснуться этой невидимой нити, что натянулась между ними. И Йегер молчал, только смотрел, только тянул паузу, не двигаясь, не меняясь в лице, только сжал пальцы на руле. Он почти незаметно, медленно, так мучительно медленно склонился ближе, давая Армину возможность отстраниться, отвернуться, отступить — но Армин не двигался. Он не мог. Взгляд блондина невольно опустился на чужие губы, мягкие, чуть приоткрытые, и он осознал, что сам непроизвольно повторяет этот жест — медленно, чуть подрагивая от собственного смущения, проводит по губам своим языком, смачивая их, сам того не замечая, как этим почти непроизвольно соблазняет, как делает этот момент ещё более насыщенным сладким электричеством, что с треском пролетало в воздухе между ними. И Эрен замечает это. Конечно, замечает. Что-то в его глазах вспыхивает, становится глубже, темнее, насыщеннее, и Армин чувствует это всеми фибрами своего существа, особенно когда чужой голос, низкий, чуть срывающийся на приглушённый хрип, почти касается его кожи: — Ты понимаешь, что я хочу сделать? Армин не находит в себе силы ответить. Язык будто прилип к нёбу, а разум и вовсе отказался работать, потому что всё, что существовало в этот момент — это Эрен, его голос, его глаза, его дыхание, и всё, что смог сделать Армин, — это медленно, несмело кивнуть, ощущая, как собственные губы дрожат, как всё внутри него дрожит в предвкушении того, что должно было случиться. И Йегер улыбается. Это не насмешка, не лёгкая ухмылка — в этой улыбке слишком много тепла, слишком много нежности, слишком много чего-то такого, от чего Армин чувствует, как ещё сильнее теряет связь с реальностью. Особенно когда следующий вопрос звучит тише, ближе, почти соприкасаясь с его кожей: — Ты мне позволишь? Арлерт даже не думает. Он больше не чувствует ни сомнений, ни страха, ни той неуверенности, что всегда преследовала его в подобных ситуациях. Всё, что было раньше, перестало иметь значение. Всё, что существовало сейчас, — это Эрен и дыхание, касающееся его всего. Не успевает Армин осознать свои действия и хоть на секунду усомниться, он тянется вперёд, пересекая эту натянутую границу между ними, и, едва касаясь чужих губ своими, наконец разрывает её. Эрен, прикрывая глаза, медленно приоткрывает губы, позволяя поцелую стать глубже, насыщеннее, завораживающе медленным, наполненным чувственной жадностью, в которой таилась не просто страсть, а большее — жгучее, пульсирующее желание оставить этот момент в памяти навечно, запечатлеть на кончиках пальцев, на тёплой коже, на губах, что отвечали ему с неуверенной, дрожащей отдачей. Он пробует Армина на вкус, словно чего-то самого драгоценного, словно глотка свежего воздуха после долгого погружения в пучину — с лёгким нажимом тянет чужие губы, ласково, но требовательно облизывает, как бы пытаясь приглушить этот бешеный стук в груди, что рвался наружу и угрожающе гремел, выдавая истинные эмоции, что хлынули с головокружительной силой. Армин, несмотря на то что сердце его бьётся так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди, несмотря на охватившую его головокружительную, едва ли поддающуюся осмыслению эйфорию, отвечает, — сначала осторожно, с легкой неловкостью, но осмелев, чуть сильнее сжимает пальцы в волосах Эрена, тёплой ладонью уверенно прокладывая путь между влажными, но шелковистыми прядями, вцепляясь в них так, будто боялся, что в следующую секунду его оттолкнут, что этот момент окажется лишь фантазией, что оно вот-вот рассыплется на сотни мельчайших осколков, оставляя после себя только зыбкие воспоминания. А Йегер, ощущая это нерешительное, но всё же столь трепетное и настоящее движение, ещё нежнее скользит ладонью по щеке Армина, кончиками пальцев медленно очерчивая линию скулы, большим пальцем невесомо проводит по уголку губ, запоминая их тепло, их мягкость, запоминая каждый выдох, каждый, пусть и слабый, но такой желанный отклик. Армин слегка вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется, не пытается уйти, не рушит эту сладкую грань между ними, которая казалась сейчас настолько хрупкой, что малейшее неосторожное движение могло бы разбить её вдребезги. Когда воздух в машине становится удушающе горячим, когда кажется, что их дыхание смешалось воедино, слилось в единый, тихий, срывающийся на дрожь выдох, они, нехотя и медленно, будто бы не до конца осознавая, зачем это делают, отстраняются, задерживаясь друг у друга на расстоянии ощутимого касания, — когда губы ещё ловят призрачное тепло друг друга, когда взгляды всё ещё цепляются, удерживают, не дают разрушить эту сладкую реальность. — Может, тоже пойдём на свидание? — выдыхает Эрен, улыбаюсь, так близко, что его губы на мгновение задевают чужие, но уже без той настойчивой жадности. Армин, будто бы осознав только сейчас всю комичность момента, разражается звонким, даже детским смехом, который наполняет тесное пространство машины уютом и теплом. Он скрывает лицо за ладонью, качает головой, всё ещё посмеиваясь, и, наконец, с лёгкой, но искренней насмешкой подмечает: — С этого и надо было начинать, а не сразу с поцелуя. Эрен демонстративно закатывает глаза, отмахивается так, будто вообще не понимает, о чём идёт речь. Он беспечно пожимает плечами и с самодовольной ухмылкой, в которой отчётливо сквозила нежность, бросает: — Я нетерпеливый. Особенно когда дело касается тебя. Не успевает Армин что-то сказать и снова разразится тем самым звонким смехом, который заставлял сердце Эрена сжиматься в груди, как машина плавно трогается с места, растворяя их в ночных огнях города, где всё только начиналось.