Цирк

Запах жареной кукурузы и карамели пробивается сквозь плотные шторы шатра. Ароматный дым скользит сквозь плотные ряды людей, взмывается под купол, обнажая завитки в свете софитов. — Дамы и господа! Рады приветствовать Вас в нашем цирке! Ура, ура! Грохот аплодисментов ревёт над крошечной ареной. *** Бип-бип-бип, звон будильника продирается сквозь сон. Тонкие пальцы нащупывают очки на прикроватной тумбе. Вздох— и скрип пружин матраса знаменует новый день. День, в котором нет золотых-алеющих шатров, опилок на арене, запаха карамели. Зато есть *недостаточно* горячий кофе, промозглое утро и запах мертвечины. — Мужчина, возраст около пятидесяти, причина смерти... Хм... Ким, глянь-ка... Наклоняешься чуть ближе, так, чтоб размытые очертания тела обрели подробности. Думаешь, что иногда плохое зрение— благо. Не приходится видеть всех этих... — Musca domestica... — Чего бля? — Опарыши, по-простому. Подайте-ка пакет... И пинцет. Напарник смотрит с подозрением, но всё-таки передаёт инструменты. — Чё, типа на рыбалку спиздишь парочку? Удобно, удобно... Мне отсыпь тоже. В голове всплывает тоскливый образ напарника, укутанного в свитер крупной вязки, несоразмерно огромный, обязательно рыжий, спасательный жилет, держащего в озябших руках удивительно тонкую удочку. — Кхм. Рыбалка есть один из способов ментальной мастурбации. Не самый плохой, но... я предпочитаю другие. А насекомые нужны для экспертизы, по ним можно точнее узнать время смерти. С холодным изяществом вытаскиваешь несколько извивающихся насекомых из рваной раны. Шелест тростника, шелест красных бланков, шелест прибоя, шелест мешка для трупов, шелест шин. Звуки сливаются в один лейтмотив дня, серый, похожий на белый шум. Белый... Кажется, ему больше подходит имя "серый". Нейтральный, колеблющийся между тишиной и громом, между миром и... — Кицураги! — Я Вас слышу, сэр. — Так вот, там встретишься с хмырём из 41-го. Уверен, они послали "открывашку", так что держи ухо востро, всё передавай в отчётах, ясно? — Так точно. — В твоих отчётах-то я не сомневаюсь, но... Ты правда думаешь, что хочешь участвовать в этом? Я мог бы послать... — Так точно, сэр. Позвольте мне взять это дело. — Валяй, ладно. Свободен. *** — Встречайте, на нашей арене пугающий и ужасный... Факир! Зал вновь взрывается аплодисментами, на подмостки взбирается одетый в причудливые шаровары мужчина, сжимающий в руках горящие факелы. Один короткий выдох, и пламя струёй соскальзывает с факела, устремляясь в сторону зала. Слышен удивлённый возглас. Яркие пламенные языки принимаются скакать в воздухе, вырисовывая неясные узоры и полосы, шелест пламени заполоняет пространство шатра. *** Глушишь мотор и устало смотришь на здание перед собой. Второсортная гостиница уныло сверкает окнами в утреннем свете. — Я ещё не придумал себе имя... Но это должно быть что-то такое... Такое... Слушаешь вполуха, разглядывая скудный, но по-своему уютный интерьер гостиничного бара. Запах алкоголя и апельсинового сока по-своему умиротворяет. — И как мы его оттуда снимем? Голос нового напарника чуть сипит, и ты не хочешь думать от чего. — У нас есть несколько вариантов... Глядя на метко отстреленный ремень, ты начинаешь понимать, что твой напарник не так прост. Ежедневные пробежки "Джемрокской охоты" действуют на тебя утомительно. Настолько, что вместо снов череп заполняется серым шумом, а каждый день полнится событиями похлеще любой галлюцинации. — Детектив, ради светочей... — Это менталитет *хищника*, Ким! Вот какой тварью я хочу быть... — Хорошо, вы надели незнамо чей купальник, раздевшись посреди улицы при нулевой температуре... А теперь, прошу Вас, наденьте что-нибудь... Кроме этого. На самом деле тебя не смущает нагота нового напарника по имени Гаррье Дю Буа. В нём действительно есть что-то звериное. Ты не позволяешь себе думать лишнего. *** — Спасибо, спасибо... Ну а теперь, я посоветую всем Дамам прикрыть глаза, ведь на сцене Великий Укротитель Зверей! Поприветствуем! Тяжёлая хищная походка приглушается опилками, рассыпаными по арене. Мужчина в нарочито-вычурном камзоле ведёт льва на тонком кожаном поводке. Зверь ступает смиренно, опустив косматую голову. Тяжёлый хвост с растрёпаной кисточкой раздражённо болтается из стороны в сторону. — Алле-оп... Голова дрессировщика исчезает в зубастой пасти. Слышны приглушённые шепотки и восклицания, некоторые зрители отрываются со своих мест, пытаясь получше разглядеть происходящее на сцене. Воздух становится вязким от напряжения. *** Смотришь на знакомое, ставшее родным лицо, искажённое в болезненной гримасе. Скоро подействует друамин, скоро станет легче... Ты искренне стараешься верить в это. Длинные волосы разметались по подушке, некоторые пряди вымокли и прилипли ко лбу, покрытому холодной испариной. Плотно перевязанная марлей нога чуть подёргивается в такт шелестящей брани, вылетающей из пересохших губ. Сколько ты не спал? Сутки? Голова кружится и ноет от сотрясения, в горле безостановочно зудит тошнота, но ты не уходишь. Не уходишь только потому, что он сделал бы то же самое ради тебя. Кряхтя садишься, опрокидывая голову на свободный край дивана, слушаешь рваное дыхание, а в голове тишина, блаженная, не прерываемая ни шелестом серости, ни голосом логики. Блаженная, наблюдающая, благоговенная тишина. — Что произошло? Утренний свет пробивается сквозь чистое, обновлённое стекло. Хриплый ото сна голос теплом разливается по позвоночнику. Хриплый и живой. — Куда похромаем? Улыбаешься одними уголками губ, стараясь не выказывать своего облегчения. Но он, кажется, замечает и это. Рёв слабенького лодочного мотора разрезает предвечернюю водную тишь. Он стоит спиной к тебе, уперевшись одной ногой о нос лодки, свежевыкрашенный жёлтой краской. Полы диско-блейзера чуть трепещут, развеваемые непопутным ветром. Глаза пересыхают, моргаешь. *** — Ну и наконец, гвоздь нашей программы, Арлекин! Раздаётся грохот и свист, на сцену неловко выползает нелепый, взъерошенный человек в заношенном трико, украшенном чёрно-белыми ромбами. Трибуны тут же заливаются смешками и редкими хлопками. — Понимаете, я человек глубоко несчастный, и... В зале слышится гул. —... от меня ушла любимая девушка.. — Дик Маллен сраный! Липкий гогот ползёт по стенам — А письку вместе с пистолетом ты не потерял, а? Под сводами шатра воздух вдруг становится невыносимо вязким, запахи карамели исчезают, сменяются мазутом. "Арлекины не такие! Они легки и веселы, они легко относятся к трудностям, они..." Звуки сливаются в единый белый-серый шум, маленький человечек стоит на сцене, свет вырывает его из окружения, выносит на суд толпы, не прячет, о, почему он не может спрятать его? По арене бежит лев, косматая голова гордо поднята, пасть перемазана липким и красным, тонкий кожаный поводок победно развевается вслед за ним. Трибуны рукоплещут, чёрный дым вырывается из-за кулис, горящий факир в агонии падает на опилки, пытаясь сбить пламя, софиты выцепляют лицо несчастного арлекина, во впалых щеках копошатся черви, Musca domestica. Шум достигает апогея, запахи исчезают, воздуха начинает не хватать. Свет софитов тускнеет. *** — Ты что-то сказал, Ким? Я плохо слышал из-за ветра... — М? О, нет, нет... Моргаешь снова, видение не возвращается. Лодка плавно покачивается у причала. "Причал-причал-причалчалчал" — Детектив, Вы когда-нибудь были в цирке? Вопрос вырывается сам собой, голос кажется спокойным, но внутри плещет липкий смрад видения. — Может и был... А может и нет. Напарник легонько стучит по голове пальцем и улыбается. — Вам нравятся Арлекины? — Я отдаю предпочтение грустным клоунам. В них всегда веришь. Вот смотришь на их расписанную рожу и видишь... Не знаю, искренность какую-то, самость. Притворяться ловкачом и красавцем может если не каждый, то многие. А нелепо страдать, вынося эти самые страдания на зрительский суд — вот оно, живое, честное. Задумываешься ненадолго, глядя в светлые глаза напротив. Его лицо не похоже на того арлекина, его щёки немного бледные, но не испещрены личинками, в зелёном диско-блейзере нет ничего от трико с ромбами. Но его взгляд... — Это действительно вызывает трепет. Кончики пальцев начинает колоть от желания прикоснуться. Взгляд, взгляд... Притуплённый, оправдывающийся. Посветлевшие от алкоголя глаза, почти серые, почти зеркало. Два осколка диско-шара, созданные для того, чтобы запоминать и отпечатывать всё, что когда-либо отражалось в них. Нападки толпы, коллег, и этот взгляд, скользящий, извиняющийся, запоминающий. Медленно поднимаешь руки, сцепляешь их за его спиной, безжалостно, но трепетно. Нет места жалости, жалость нужна слабым. Ветер расплёскивает твои мысли, доносит их до человека, окольцованного тобой. Шелест тростника больше не смешивается, ярко выделяется на фоне тишины. Откуда-то доносится запах карамели.