Пианино.

Робби.

Я бил по клавишам. Я закрыл глаза и играл по памяти, качаясь в такт тяжёлой мелодии, не жалел ни инструмент, ни свои пальцы, которые били так, словно пианино меня чем-то обидело.

Робби.

Перед глазами была война. Как передо мной бежал Кёстер и как вдруг остановился, когда в него прилетела пуля. К нему сразу подбежал Ленц, прижал к себе и отступил назад, приговаривая, что командира роты будет грех потерять. Я дёрнулся к ним, но Отто махнул, чтобы я шёл дальше. Сейчас всё кончилось, сейчас ничего этого нет, но я отчёливо слышу запах гари и грязи; я чётко вижу перед собой английского парнишку, которому моя пуля залетела прямо в лоб.

Робби!

Ленц. Ленц. Передо мной Ленц. У меня трясутся руки, но я продолжаю бить по клавишам, а вместо клавиш ощущаю в руках автомат. Я слышу смех Ленца. Я хочу дотянуться до него, я хочу обнять, но его нет. Он лежит под землёй. Он существует только в нашей памяти, а когда умрём мы — он исчезнет. — Робби, пожалуйста! — А? Я отрываюсь от пианино и смотрю на Отто. Я чувствую, как из моих глаз идут слёзы. Он держит меня за плечи и обеспокоенно смотрит в глаза, переносит руки на щёки и вытирает мокрые дорожки пальцами. Не помню, чтобы он был когда-то так же сильно обеспокоен, как сейчас. И не помню, чтобы я когда-то так же погружался в воспоминания. — Я… Просто вспомнил войну. И Ленца. — Я понимаю, — Отто выдохнул. Он прижал меня к своему плечу и оставил поцелуй на виске. — Робби… Мы никогда не исправим прошлое. — Да, я знаю. Я прижимаюсь ближе, жмурюсь и чувствую, что плачу сильнее. Но главное — что Отто рядом. Что есть хотя бы он.