Вариация

С волнами на берег прибывают горы печали, а морская пена сбивается у камней, полируя их в блестящие зеркальца, отражающие солнечный свет, блекло раскинувшийся по небу — его практически не было. С утра всё затянуло тучами, дождь уже пролил своё и теперь в воздухе стоит крайне неприятный запах сырости. Петя срывается и пинает камень босой ногой, попутно стаскивая рубашку. Кажется, единственный человек во всём мире, который был способен его понять — как считал сам парень — бросил и отвернулся от него. Предательство. Вода сегодня холодная, на гальке заметны мелкие кристаллы соли и пробивающийся песок. Кажется, его намыло с острова? Если посмотреть на карту, — а Гуменник данное занятие считал крайне интересным времяпровождением, — можно увидеть небольшой кусок земли, находящийся в паре сотен километров от их острова. Про него лишь ходят легенды, никто туда не лезет. Корабли по пути тонут в воронке из воды, а людям доплыть до туда не по силам. Петю всегда завораживало всё неизвестное. —————— И время на часах уже полночь, и куда себя деть шатен не знает. Где он? Он обиделся? Ушёл? Он с кем-то или один? Один. Влад знает, что Петя ему предан, но к чертям собачьим он всё это готов отбросить, если подумает, что кто-то его бросает. Он ранимый. Гуменник недоверчивый и от помощи как от огня шугается, прямо как от руки юноши, протянутой ему во время шторма. Тогда он увидел в нём спасение, а сейчас, видимо, главное разочарование в своей жизни. ——————— Влад, конечно, чертовски был зол на Илону. Она его бросила. — Меркантильная тварь, — в нём всё закипает, всё выходит наружу. Хочется рвать, метать и рыдать, — Тоже мне «я просто его поцеловала». Блять, чем он лучше? — вопрос от части риторический, Дикиджи его своей уже бывшей девушке задал минут двадцать назад и получил простой ответ «не знаю, он красивый». Она говорила это с такой лёгкостью и простотой, словно ничего и не произошло. Обычный, среднестатистический вторник. Он на берегу стоит и вдалеке слышит раскаты грома. Море сегодня неспокойное, кажется, штормит. Через пару минут на его кудрявую обрушается пару тонн воды в виде сильнейшего ливня, и, по-хорошему, ему бы обратно вернуться, но он краем глаза замечает: из морской пены среди гальки торчит человеческая рука. Хорошая история будет, однако. Возомнив себя спасателем, молодой человек без всякого страха и сомнения пулей подлетает к ней и тушку утопленника из воды вытаскивает. — Живой? — он ждёт ответа, пока второй парень еле как дышит, глаза открывает и закашливается. — Д… — Так, — Влад голову спасённого руками обхватывает и приподнимает, давая тому больше воздуха, и тот наконец начинает нормально дышать, — прекрасно. После, он на себя тело закидывает, и думает, что паренёк уж слишком худой. Наверное, это последнее о чем стоит задуматься. — Для такого-то роста…— вслух размышляет шатен, и, слыша изнеможённое «что?», отвечает: — не бери в голову. Заткнись. Дикиджи затаскивает своего подопечного в комнату и спешно на кровать опускает, вещи с него стаскивая и то ли с осуждением, то ли с жалостью оглядывая выпирающие рёбра, проявившиеся на груди синивато-фиолетовые пятна, синяки и царапины. Воды горячей в таз деревянный набирает и ноги гостя опускает в него, остальное тело плотно укутывая в несколько пуховых одеял; руку ко лбу подносит и облегчённо выдыхает, когда понимает, что температуры у его пациента нет. — Спи, — произносит «врач», видя, как второй уже хочет что-то сказать, — утром поговорим. А сам спать уходит в другую комнату, свечи потушив и ещё пару минут в кромешной темноте посмотрев на этот клубок, так уютно свернувшийся на его кровати. На утро он просыпается чуть позже обычного, опоздав на занятия, которые проходили в его же доме. Попытки прочитать написанное от руки расписание оказываются безуспешными и парень не может понять: то ли у него сейчас историю, то ли география. Разбирает только, что идти в библиотеку нужно. Наверное, его брат уже там. Влад чувствует, как в груди всё заложено и как в горле адски саднит: своеобразное напоминание о прошедшой ночи. Спать в гостиной — дело неблагодарное и ноющая спина служит об этом интересным сведением. В комнату заходя, Дикиджи видит, что парень ещё спит и будить ему его совсем не хочется. Но на занятия идти нужно, а иначе от отца он получит хлеще, чем французы под Москвой. Поэтому он наспех пером пишет записку и оставляет на столе, надеясь, что второй не проснётся раньше, чем у шатена закончатся уроки. Возвращается он через два часа с небольшой царапиной на лице и рассечённой бровью. Безупречно провёл время — ничего не скажешь. — О, с добрым утром, морячок, — по-доброму смеётся хозяин комнаты, когда тело под пледом вздрагивает, увидев пришедшего. У него в руках оставленная Владом бумажка, а в глазах смятение. — С добрым, — недоверчиво, словно щенок, отзывается он, а хозяин-барин тем временем убирает книги на стол и ставит перед брюнетом чашку ягодного чая, — спасибо. И пока он принимается пить поданный его заботливой сиделкой напиток, Дикиджи достаёт из шкафа сухие вещи, отдавая их в руки своему гостю. — Прими ванную, я пока тебе еды принесу, — делает паузу, а потом всё-таки уточняет, — аллергии? — На кокос, — отзывается второй и уходит в ванную комнату. — Понял. Влад минут через двадцать возвращается и видит как брюнет стоит у окна и полотенцем свои обросшие волосы вытирает. И прибывший невольно засматривается на его выступающие лопатки, на вены на шее, даже на руки, но когда объект наблюдения к нему лицом поворачивается, Дикиджи спешно на стол тарелку с овощным рагу и стакан сводой ставит, рядом пару кусков хлеба кладёт и со словами «я на пару минут» уходит. Приходит по итогу даже не через десять минут, а через полноценных полчаса с разбитой губой и ужасно злыми глазами. Косится на фигуру, стоящую у стены и рассматривающую картину, а сам громко дверью хлопает. — Чёрт, — он обессиленно падает на кровать, чувствуя, как внутри пылает какой-то огонь; фейерверки, что ли. — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает гость, то и дело поглядывая на лежащего на кровати парня. — Как тебя зовут? — выдаёт он, вводя в ступор своего собеседника, ожидавшего слезливую трагикомедию в исполнении шатена. — Пётр Гуменник, можно Петя, — спустя пару секунд произносит собеседник, присаживаясь на стул. — Я Влад, — отвечает шатен нехотя, хрипя, а потом вдруг привстаёт и усаживается, спиной опираясь о стену — ты как вообще? — Лучше всех, — усмехается брюнет и оба парня заливаются смехом. —————— Влад встаёт и подходи к окну, разглядывая берег. Там всегда Петя сидел, когда уходил, а потом возвращался и ложился рядом с ним. От него пахло морской водой и солью. —————— Ночью все звуки кажутся громче, движения резче, а тишина и темнота глубже и объёмнее — поэтому Петя крайне осторожно идёт по коридору, с опаской открывая дверь, боясь получит по шапке от молодого человека, наверняка уже видящего сон так десятый за то, что вновь провёл полночи сидя на берегу. Но ведь что-то родное из души не выкинешь, да? «Девушку из деревни вывезти можно, а вот деревню из девушки…» — думает он про себя и губы растягиваются в улыбке. Ручка механизма как назло проскальзывает в кисти, и щелчок всё ещё закрытой двери эхом разносится по дому. Гуменник, заходя, видит, как мирно посапывает уткнувшись носом в подушку Влад. Стаскивает с себя рубашку, стараясь его не разбудить и подходит, садясь рядом. Гладит его по кудрявым волосам, подушечками пальцев обводит скулы и нос, по губам постукиваниями пробегается и после своими их накрывает. Через секунду отстраняется, но его чужие руки притягивают и целуют сонно, не настойчиво, не удерживая совсем, но Петя поддаётся затуманеному разуму шатена и за шею его приобнимает. — Ты опять?.. — мямлит Дикиджи, и Гуменник мигом понимает суть вопроса. На руку ему играет убаюканное состояние своего собеседника. — Спи, — вспоминает, как то же самое слышал, лёжа на этой постели и мягко приобнимает своего тогдашнего «спасителя» и уже тише, будто бы для самого себя повторяет «спи». А Влад и признаваться ему не хочет, что не спал даже: с самого вечера ждал он своего странника, пытаясь скоротать время. Смотрел в окно, проверяя там ли его чудо, ходил туда-сюда-обратно по комнате, пытался понять хоть что-то в картах, расстелившихся на столе с пребыванием нового жильца и освоением им некогда принадлежавшей только шатену комнаты. С географией у него всегда были проблемы. Петя, кстати, тогда кровно пообещал в знак благодарности его по этой дисциплине подтянуть, но репетиторство быстро переросло в крепкую дружбу. Дикиджи так ничего и не понял. Его учителя всегда говорили, что если он выйдет в море, помрёт при первой же встрече с гуннами или половцами, в крайнем случае с викингами, к которым от незнания местности заплывёт. А сейчас он лишь тихонько сопел, вдыхая запах соли и обвивая ногами торс брюнета. Он готов простить ему всё. ——————— Парень невольно улыбается своим воспоминаниям, не замечая, как запястье слишком близко к свече поднёс. И обжигается, руку одёргивая. Теперь и воспоминания кажутся чем-то обжигающим. Влад отходит к столу, на котором расстелена выцветшая и пожелтевшая карта. Остров «misère» ему всегда казался неприступным и далёким. А вот Петю он всегда чем-то манил. Цеплял, что ли. Наверное, даже побольше Влада. Юноша не понимал, что происходит с его молодым человеком, но и не спрашивал — не хотел лезть. Этот парнишка для него — что-то нереальное. Равное явлению Христа народу. А он для своего идола, скорее всего, точка в огромной живописной картине маслом, написанной в стиле пуантилизма. Это странно. Но правильно. Владу всегда было больно смотреть на высокую фигуру, которая часами на берегу сидела и разглядывала море, к которому привязана была настолько сильно, что готова была в него броситься и там остаться. Дикиджи уже давно понял: человек любит только один раз в своей жизни, и у старшего эта любовь случилась до него. Смириться он не мог, поэтому старался просто игнорировать своё влечение, ибо эти два года оставили огромную кляксу на пепельно белом неокрепшем сознании Влада. Был ли смысл всё это начинать? Нет. Но тогда для кудрявого школьника моряк стал чем-то спасительным, он в него по уши. А сейчас он вынужден наматывать круги по комнате не в силах успокоиться: из окна силуэта на берегу не видно. И поссорились из-за херни. —————— — Ну пойми, не всё крутится вокруг тебя! Там, за морем, целый мир и я могу тебе его открыть, — брюнет крайне эмоционально выплёскивал руками, объясняя своему оппоненту, что путешествие на дальние острова — идея не такая уж и плохая. — Петь, я всё понимаю: ты скучаешь и всё такое, но... — договорить Владу старший не дал. — Погоди, что? — Я не это имел ввиду, — отнекивается шатен, откидываясь на спинку стула. Отступать уже некуда. — Это грубо, — поджимает губы Гуменник, отодвигаясь, — и неэтично. — Ты мне сейчас урок этики устроишь? — Захочу — устрою, — обещает Петя, — почему ты вечно сводишь всё к тому, что у меня беды с башкой и я не могу отпустить ту ситуацию? — Потому что это правда, — Дикиджи сначала говорит, а потом думает — вот это уже настоящая правда. — Что?.. — парень стоит в ступоре и смотрит в глаза Владу. — Я не так выразился и... — Дикиджи понимает, что натворил, но уже поздно: в глазах его собеседника читается разочарование и он с громким хлопком захлопывает дверь, уходя. А снаружи уже затянуто штормовыми облаками небо; гремит, скоро пойдёт дождь и разрядами будут бить молнии. Кажется, Владу впервые не страшно за Петю в такой шторм. ————— — Револьвер у виска, моё сердце остынет, и в полдень ты вспомнишь, как я был влюблён... Жалко, что у него никогда не было гитары и он, к сожалению, на инструменте паршиво играл. С ними в экипаже на корабле плавал парень — его музыка была каким-то спасением, что ли. Потом утонул. Захлебнулся, когда в пожар спасал команду. — И как болен, как был болен... Теперь будто перекати-поле... По счастливому стечению обстоятельств через месяц корабль снова пошёл ко дну, но уже в грозовой шторм. Тогда все спали, а ночной аврал выполнялся парой человек, следящих за курсом корабля и состоянием судна. — Свободен на воле, только кроме, я один как перекати-поле... Помнит Петя очень хорошо, как сидели они вечерами на палубе и громко под аккорды гитары пели. Почему-то, об оставшемся в доме парней ему не думается, и он понимает, что, наверное, никогда и не любил. — Но не забывай меня, я прошу... Только не забывай меня, умоляю... В тот дикий шторм он потерял всё: профессию, имя, друзей и главную любовь — море. А нашёл только инфантильного кудрявого псевдо-графа, с которым пытался построить что-то стоящее. Но то, что у них получилось не стоит ни копейки. Бывает же такое, что в голову ударяет что-то и ты понимаешь, что это этого момента ты жил не так, дышал не так, любил не так, ты даже видел этот мир в искажённом изображение отзеркаленным дешёвым фарфором. Ударило. Как молния. Прямо в голову. Гуменник с песка встаёт, и грубыми шагами к взморью несётся и резко у самой воды останавливается, назад отшатываясь. Камни те же. Даже следы крови ещё не смыло. — Проклятье, — шепчет себе под нос брюнет и робко наклоняется, костяшками пальцев по водной глади скользя. Ему чертовски страшно, особенно от осознания, что он однажды на этом же месте лежал и ждал помощи. Вытаскивал его тогда Влад. Сейчас, если понадобится, не поможет уже никто. Он один на один со своей главной любовью и своим самым ненавистным страхом. Его ноги сами к солёной воде тянутся и идут всё дальше и дальше, а сам он на воду и не глядит даже. Только пытается дышать обильнее и только когда по по рёбра в воде оказывается начинает осознавать, что творит. Неужели ради собственных желаний и свободы он готов потерять дом и человека, который в нём нуждается. Признаться честно, Петя и сам в нём нуждался по началу. Вокруг него всё, как в тумане, и от берега он отплыл уже на сотню метров. Смотрит вдаль и понимает, что должен попрощаться с ним. И решает: если сейчас вернётся и в комнате увидит ждущего его Дикиджи, то останется. Если его никто особо не ждёт — то и додумывать мысль не стоит. Из воды вылезает Петя и с невероятной решительностью босыми ногами и без рубахи бежит обратно, в комнату без стука залетает и... Нет никого. Нет там шатена, с тоской глядящего в окно и поджидающего возвращения Петиного. Поэтично и трагично. В зеркале отражение худого человека с тёмными, как смола волосами и тонкими, как нити ресницами. Почему-то всегда с этим он у Влада ассоциировался. Сейчас Петя просто знает, чего хочет. Весь мокрый и до костей промёрзший в руках он держит перо и на куске бумаги слова выводит «Прости. Прощай. Увидимся, может». Откидывает чернилами облитое перо, карту сворачивает свою с пометками и веревкой на шею вяжет, предварительно в виксатин плотно заворачивая. Последний раз взглядом обводит спальню и губами шепчет «прости». Уходит. А Влад, вернувшись в свои покои с кухни, надкусывая яблоко, заминается на пороге, а при виде двери неприкрытой удивляется и записку на столе не замечает, валясь спать. Он устал ждать. —————— Он плыл. Долго. Путь, что он преодолел за пару часов показался бы ему крайне мучительным и утомляющим, не будь он человеком, повидавшим не мало ужасов, присущих бескрайним морям и океанам. Его бывшего домашнего острова не было видно, но он знал, что примерно через четыре часа проснётся кудрявое чудо-юдо и будет его искать. Ему было не до этого. —————— — Петь, что за шут..., — шатен заходит в столовую с запиской в руках, надеясь увидеть автора, сидящего за завтраком. Его. Там. Нет. Понимание абсурдности всей ситуации приходит только через пару минут и обвивает всё тело Влада, парализуя сознание. Искать пропавшего по всему дому нет смысла, идти нужно на берег. Но приходя туда, особо ничего юноша не находит, сколько взглядом стрелы не метай от одного камня к другому. Рубашка?.. Видит только кусок то ли ткани, то ли какой-то дешманской скатерти, а потом едва ли доходит, что это — рубашка Пети, Влад рывком к ней бросается, словно что-то понять сможет на неё взглянув. Ничего ведь не понимает всё равно. — Петя, чёрт, Гуменник..., — чуть ли не со слезами на глазах шепчет Дикиджи, вглядываясь в море. Правда, жалкое зрелище: молодой такой парень с растрепанными волосами, крайне бледным, но симпатичным, как считали многие лицом и совершенно убитым взглядом сидит на камнях в лёгкой летней одежде, ветер порывами задувает ему в нос, отчего тот рвано дышит и пытается осознать, как такое могло произойти. Казалось бы, с кем угодно, но только не с ним. Они все одинаковые — единственный вывод, который смог сделать юноша. Одинаковые. Что Илона, что Петя. И разочарование с тающей где-то в районе лёгких болью сменяются ненавистью и отчаянием. — Надеюсь, ты, сволочь, там будешь счастлив, — в пустоту синеватой морской глубины шепчет Влад и встаёт с колен. Спектакль окончен. La commedia e finita. —————— Ступая на берег, брюнет был бесконечно благодарен судьбе за то, что на шестой час его скитаний по бескрайним волнам рядом с ним оказались рыбаки, любезно согласившиеся подбросить его до острова, где, по мнению Гуменника, начинается новая глава его жизни. Без Дикиджи. Без проблем. Без какого-либо намёка на расставание с любимым делом. «Misère» никогда не оправдает своего названия. В его глазах. Потому что страдания всегда подчиняются безудержному смеху.