Портреты

Штрих. И еще один. И еще. На листе расцветает огненная лилия — ее лепестки нежные и тонкие, похожие на лучи солнца, а стебель полон жизненных сил — он крепкий, и его очень приятно будет держать в руке. Закончив рисунок, Зуко смотрит, как цветок отделяется от бумаги, как его совершенные лепестки обретают цвет — становятся багровыми, впитывают в себя краски тлеющего заката. Стебель же вбирает в себя глубокие тона зелени, напоминающие об одеждах магов земли. Долгое мгновение Зуко любуется огненной лилией, подносит ее к носу и вдыхает тяжелый, обволакивающий аромат, но потом… Потом он отбрасывает бесполезный цветок в сторону и, одурманенный безумной надеждой, начинает рисовать ее. Большие глаза, тонкие брови, аккуратный прямой нос и нежные, не знающие помады, губы — Зуко так и не довелось коснуться их. Почему он так медлил? Зуко заставляет Катару с рисунка благосклонно улыбнуться. Ее волосы распущены по плечам — они походят на волны, обрамляющие совершенное лицо. Он думает о ней — о, духи — он постоянно думает только о ней… и в несколько движений надевает на ее шею ожерелье. Как бы Зуко хотел сделать это в реальности, увидеть в голубых, точно безмятежное небо, глазах заветное «да». Услышать: «Я согласна». Зуко так ярко представляет Катару рядом — в своих объятиях. Он закрывает глаза и шепчет про себя: «Оживи. Оживи. Оживи». Вот сейчас Зуко разомкнет веки и увидит, что Катара ждет его пробуждения. Улыбается ему. Она обнимет Зуко своими теплыми нежными руками, и от нее будет пахнуть чем-то сладким, влекущим. И голова у Зуко закружится, и ноги станут ватными… и он сможет только повторять снова и снова: «Наконец-то. Наконец-то… Катара…» Он не торопится — дает магии время сработать. И, кажется, проходит целая вечность, прежде чем Зуко решается открыть глаза… Катары нет в комнате. Снова нет. На столе по-прежнему лежит ее портрет, и Зуко хватает его, чтобы разорвать, но в последнюю секунду останавливается, утыкается лицом в рисунок и отчаянно, дико воет: — Почему? Почему? Почему?! Он не замечает, что плачет, пока его слезы не пропитывают портрет Катары, пока ее прекрасные черты не расплываются мутным пятном… — Это я виноват. Я…Я…Я… — твердит Зуко опять и опять. Рыдания сотрясают его, выворачивают наизнанку, и он падает на ковер, бьется в припадке бессильной, изматывающей злости. Его оживляющая рисунки магия не работает с ней. Все бесполезно. Он пытается снова и снова, но каждый раз Катара остается лишь прекрасным изображением — набором штрихов… Зуко встает на колени и подползает к тому углу комнаты, где хранятся десятки, сотни ее портретов… Катара улыбается, сердится, печалится, думает о чем-то… Катара распускает волосы или сплетает их в косу… Катара надевает одежды племени воды или народа огня, а порой даже — Царства Земли. Все бесполезно. Все не то. Возможно, Зуко просто не может изобразить ее такой, какой она была. Невыразимо прекрасной. Идеальной. Ему не хватает таланта. Не хватает сил. Опять. Он дергает себя за волосы, надеясь вовсе выдрать их. Как же он виноват — взял Катару с собой на тот проклятый Агни Кай с Азулой, а потом не уберег, не защитил… И теперь… Теперь все, что ему остается рисовать ее снова и снова. Снова и снова. Пока руки не задрожат, пока бумага не порвется под его быстрыми, напористыми движениями. Зуко оглядывает комнату затуманенными от слез глазами — чашки, цветы, крошечные птички… Его рисунки всегда оживают, и лишь Катара остается неподвижной, заключенной в лист. Это сводит с ума. Это наполняет душу отчаянием. Но он не должен сдаваться… Не должен. Не должен. Не должен.

***

— У Зуко снова приступ, — печально говорит Линь, поправляя свои смешные торчащие в стороны косички. Этой милой девочке жаль Зуко, поэтому Катара и взяла ее в помощницы — Зуко достоин сострадания. Катара тут же отставляет в сторону чашку чая и быстрым шагом идет к нему в комнату. Поворачивает ключ в замке, заранее зная, что именно сейчас увидит — Зуко, лежащего на полу среди рисунков. Портретов Катары. Когда-то ей становилось невыносимо жутко каждый раз, когда она заставала его вот таким — обессиленным, твердящим лишь «Я.Я…Я», когда она видела себя на всех этих бесчисленных листах… Но теперь Катара привыкла. Слишком много лет прошло. Она проходит в комнату и, в несколько шагов оказавшись рядом с Зуко, склоняется к нему. Она отводит со лба его отросшие волосы — надо будет постричь его в ближайшее время, — а затем ласково прикладывает ладонь к его голове. Используя силу воды из притороченного к поясу мешочка, Катара успокаивает Зуко… Он такой напряженный, будто застывший, но под влиянием магии воды затихает, расслабляется, перестает твердить «Виноват. Виноват. Виноват». Катара гладит Зуко по голове и кидает усталый взгляд на гору собственных портретов… Он всегда рисует ее юной — такой, какой она была пятнадцать лет назад. Девочка, ради которой Зуко пожертвовал всем. Подставился под молнию Азулы, навсегда распрощавшись с реальностью. «Я не заслужила», — думает Катара, перебирая черные пряди, слыша, как дыхание Зуко становится все более спокойным. Он засыпает у нее на руках — так было уже сотни раз. Катаре хотелось бы знать: о чем он думает? Неужели — все его мысли о ней? Не зря ведь он изображает ее снова и снова… Да, Зуко рисует Катару, а еще — огненные лилии и маленьких птичек. Чтобы порадовать его, Катара приносит в палату охапки багряных цветов, пускает туда забавных пташек. Только, кажется, Зуко не слышит их пения… Лишь рисует. Зуко всегда любил рисовать — Катара помнит, как однажды, уже после истории с Ян Ро, он после ее многочисленных просьб сдался и показал парочку набросков из своего дневника. Это Зуко их так называл «наброски», а для Катары то были картины удивительной красоты — Зуко будто видел саму суть предметов и переносил ее на бумагу. «Твои рисунки как живые», — сказала она тогда. Кажется, он как раз и показал ей огненную лилию… Катара вздыхает. С годами рисунки Зуко стали еще прекраснее. Порой ей чудится, что изображения соскальзывают с бумаги и превращаются в реальные предметы… «Наверное, я тоже схожу с ума… Не зря ведь столько лет ухаживаю за ним». Катара прикусывает губу… Нет. Она все же не настолько привыкла к происходящему, чтобы вовсе не чувствовать боли и вины. Ведь если бы не она… Если бы. Она гладит Зуко по щеке, а затем с помощью нескольких упругих водяных струй отрывает Зуко от пола и переносит на кровать. Укрывает его одеялом и целует в лоб, шепчет нежно: — Я здесь, Зуко, здесь. Спи спокойно.