Рыцарь и Пан

Индржих тяжело выдохнул, и откинувшись в седле, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, а под доспехами ломит затёкшую спину. Дорога была не долгой — не из тех, что ранят копытами землю сутками, — но тело, когда-то юное и словно стальное, сейчас же всё чаще напоминало о себе, словно ржавея изнутри. Каждая неровность дороги и лишний час пути отзывался в костях ноющей болью, давая понять, насколько безжалостно время способно точить человека. Он сильнее сжал коленями бока своего нового мерина, поправил сползший ремень, и, не сбавляя хода, провёл ладонью по шее коня— по тёплой, покрытой бархатистой шкурой коже, что отозвалась лёгкой дрожью. Конь был ещё молод, туг в мышцах, с горячей кровью и сердцем, не ведавшим страха. Ему было всё равно, куда нестись и что ждет его впереди. Сивка, верная, старая Сивка, не пережила прошлую зиму. Лёгочная хворь свела её за считаные недели, и в последний свой день она смотрела на Индржиха глазами, в которых была тоска без упрёка. Он сам отпустил её — дрожащей рукой, тихим словом, не глядя, как пала тяжелая голова. Ян слишком уж явно обрадовался смерти старой кобылы. Не прошло и пары недель, как на замковой конюшне бастарда уже ждала новая лошадь: статный боевой мерин с крепкими ногами, широкой грудью и выучкой, что позволяла ему идти в вылазку, держаться на турнире, не споткнуться на склоне, скользком от инея. Подарок был щедрый, уместный, предусмотрительный — и Индржих не стал противиться. Он просто принял поводья и сдержанно кивнул, по-настоящему отблагодарив своего пана лишь ночью, в тишине их покоев. Так что теперь под ним было нечто свежее, сильное, но чужое. В этом теле, в отличие от его собственного, ещё не завелась старость. И, может быть, потому он держался за поводья крепче, чем нужно. Индро надеялся, что по возвращении в Раттае его встретит не только покой, но и заслуженные радости. Горячая ванна, чтобы смыть пыль дороги и дать телу оттаять, размякнуть, забыться. Жареный перепел — румяный, хрустящий, с терпкой брусникой, лопающейся на языке сладостью и кислинкой. Но важнее прочего — он. Ян, ждущий своего самого верного рыцаря на мягких простынях, пропитанных теплом их общей постели. Птачек уже не был тем юным охотником, каким его помнили здешние леса: с тонкой талией, звонким смехом и энергией, что бурлила, подобно горной реке. Теперь в нём стало больше покоя — плечи округлились, волосы поредели, но глаза всё также светились, когда он смотрел на Индржиха. Бастард, окутанный собственной мечтой, ясно видел, как шагнёт в полутьму спальни. Как на пол. А Ян — сонный, не открывая глаз — протянет к нему свои жаждущие руки. Подвинется – чуть неохотно, не отпуская тёплую ладонь любовника. Скажет что-то тихое, почти беззвучное: то ли упрёк, то ли "наконец-то". А Индржих — уткнётся носом в его шею, вдохнёт живой родной запах, и только тогда позволит себе прикрыть глаза. Мир за дверью останется. Там — дорога, долг, сталь. Здесь — только они. И покой. Индро предвкушающе вздознул. Поручение, за которое Индржих взялся неделю назад, не сулило ни славы, ни опасности. Не требовало ни стальной хватки, ни тонкого ума — обычная вежливость, оформленная в сургуче и печати. Письмо. Переходящий знак внимания, скользящий от одного уважаемого господина к другому. Пан Птачек, разумеется, намеревался поручить это кому-то из слуг — кастеляну, может быть, или кому-нибудь из дружины. Но Индржих внезапно вызвался сам. Без лишних слов и объяснений. Пан лишь поднял бровь, но не стал задавать лишних вопросов. Любопытство — один из самых стойких пороков. А Индржих был порочен, как всякий живой человек. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз ступал по землям Тальмберга. Многое успело измениться. Пан Дивиш покинул мирскую жизнь, и теперь во главе стоял юный Ольдржих. Его сын. Не по имени, лишь по крови. Тот, о ком Индржих давно не говорил и, казалось бы, запретил себе думать. Ребёнок вырос в чужом доме, среди любви и достатка. И всё же — всё же — Индро желал взглянуть. Хотел увидеть, кем стал тот мальчик, которого он, никогда и не знал. Мужчина взял поводья, сел в седло и отправился — с письмом соболезнований от своего пана и с тенью, что шла за ним неотступно, как всё то, от чего он так долго отворачивался. На похоронах они не присутствовали. Ни раттаевский пан, ни его рыцарь — их задержала Прага, где в тот час они навещали Гинце. Юноша, решивший, что стены отцовского замка для него тесны, пожелал повидать земли Богемии и отправился в дорогу на поиски приключений. Ян не выказал того открыто, но печаль затаилась в уголках его глаз — он глубоко тревожился за своё единственное дитя. Индржих знал, что будет так. Они говорили об этом не раз — со сдержанным гневом, с мягкими укорами, с тем особым упрямством, что возникает, когда речь идёт о самом важном. Ян спорил, просил, но в конце концов, отпустил. Дал сыну свое благословение, сунул в мешочек звонкие гроши, и, прощаясь, потребовал не геройствовать без нужды, не искать ссор и беречь себя — не как воин, а как сын и наследник доброго пана. Гинце, красивый и статный, с искристой улыбкой, так сильно походил на отца — разве что в чертах лица проступала мягкость матери, сглаживавшая гордую линию подбородка. Он стоял во дворе замка, сияя от радости, с лёгкостью забрасывал тяжёлые сумы на спину коня и уверенными пальцами проверял надёжность ремня с кошелем. Крепко обняв мать и помолившись с нею, юноша обернулся к названной младшей сестре. Маркета, хоть уже и считалась почти девушкой, больше походила на бродяжку, нежели на девицу, выросшую в замке. Гинце взъерошил ей волосы, вызывая в ответ фырканье и лёгкий тычок кулаком, — и только тогда подошёл к наставнику. Сэр Индржих, немногословный, с неизменной тенью заботы в глазах, пожал его руку — сдержанно, но крепко. Гинце ответил тем же, но, отведя взгляд чуть в сторону, наткнулся на отцовские голубые глаза. Ян смотрел тяжело, с тревогой, будто хотел сказать столь многое, но сдерживался, не желая усложнять их прощание. Гинце знал, что эти люди любят его, провожают с искреннем беспокойством и тревогой на сердце. Всё внутри него сжалось — но не от страха, а от горького осознания: он покидает их, пусть и ненадолго. И всё же жажда свободы, вкус неведомых дорог, ветер, что мог бы развеять рутину будущего, манил. Ему хотелось вырваться, хотя бы ненадолго, хотя бы на краткое время, пока стены замка не сомкнутся вокруг него, как когда-то сомкнулись вокруг отца, похоронив под свитками, печатями и чужими прошениями. Гинце отбыл в сопровождении двоих слуг и одного молодого рыцаря — племянника Житки, осиротевшего в раннем детстве и отданного на воспитание в Раттае. Мальчики сдружились с первого дня, росли вместе, учились, делили мечты и потасовки. И теперь — решили делить и дорогу. Индржих следил, как пыль поглощает фигуры всадников, и лишь когда последние силуэты растворились за поворотом, тихо сказал: — Он не один, мой господин. У него есть верный друг рядом, что разделит с Гинце все опасности, печали и радости. Как когда-то мы с тобой. Ян вскинулся, метнув в кузнеца быстрый, чуть встревоженный взгляд: — О, надеюсь, не как мы с тобой. Упаси Господь их незрелые души. Индро рассмеялся, по-настоящему — звонко и искренне, с тем редким светом в глазах, что появлялся у него только в минуты необъяснимой теплыни. — Нет, — сказал бастард, улыбаясь. — Я убежден, что для Гинце уготован совсем иной путь. Светлее. Спокойнее. Он справится. Я верю в нашего мальчика. *** Передав поводья конюху, Индржих неторопливо стянул перчатки, размял пальцы — онемевшие, натёртые, словно чужие. Затем наклонился к пряжкам, расстегнул ремни и снял панцирь, словно сбросил с плеч тяжесть не только доспеха, но и самой дороги. Служанка, склонив голову, приняла холодный металл в руки, не проронив ни слова. Рыцарь коротко кивнул — благодарность была лишней, всё здесь происходило по молчаливому обычаю. Без железа на плечах, без звона в каждом шаге, он стал легче, податливее, почти невесом. Пыль впиталась в кожу, пот скатывался по спине, рубаха прилипла к телу — но всё это больше не раздражало. Он поднялся по ступеням — зная путь наизусть, каждый изгиб коридора, каждую тень. Факелы лениво горели, свет ложился на стены пятнами, пряча углы и обнажая старые трещины. У нужной двери Индро остановился. Провёл рукой по волосам, вдохнул — глубоко, как перед прыжком в воду. Его пальцы легли на полотно двери. На миг — тишина. А затем — тихий скрип, и дверь отворилась. Индржих ожидал тишины. Ожидал полумрака и тёплого дыхания покоев, в которых Ян дремлет, укутавшись в простыни, где за тонкой стеной уже ждёт душистая ванна в деревянной бадье, наполняя комнатушку паром и ароматами сушёных трав. Он надеялся шагнуть внутрь, не разбудив хозяина, пройти в ту самую смежную спальню, где его ждут обещанные угощения, чаши с вином и жаркое. Всё должно было быть именно так. Он мечтал лишь об этом: о покое, тепле и мягком мерцании свечей — и уюте их замкнутого, знакомого до последнего шороха мира. Но едва мужчина переступил порог, как замер, наткнувшись на совершенно иную картину. Господин сидел у купели, на низком табурете, почти потерявшемся в складках развёрнутого вокруг уюта. На нём была лишь грубая льняная рубаха — простая, словно взятая с крестьянского плеча, а поверх — кухонный фартук. Широкий, мятый, с пятном в углу, он был завязан небрежно, будто бы наспех. Волосы Птачека, обычно тщательно уложенные, сейчас были зачёсаны назад пальцами, влажные от пара, и всё же прядь за прядью упрямо падали на лоб, как ни старались держаться. Услыхав, как дверь скрипнула, Ян поднял глаза. Ни упрёка, ни недовольства — только тихая, почти мальчишеская улыбка, чуть криво, чуть сдержанно, но искренне. Голова склонилась набок — как у кошки, что наблюдает за добычей, не собирается пока нападать. — Пан, — произнёс Ян, не двинувшись с места. Голос был мягкий, бархатный, с оттенком иронии, что медленно поднималась. — Как славно, что вы всё же поспели. Надеюсь, дорога не оказалась чересчур утомительной? Индржих невольно усмехнулся, чуть сбитый с толку. Он скинул с плеч тяжёлый дорожный плащ, и почти сразу тепло комнаты окутало его, как плед в зимний мороз. Воздух был насыщен винным паром, мёдом и чем-то ещё — чем-то домашним, от чего внутри сделалось странно легко. Птачек медленно провёл взглядом по фигуре рыцаря, будто выискивая в пыли и слоях одежд следы беды. Не найдя таковых, чуть заметно расслабился. — Ян?.. — выдохнул Индржих с оттенком недоверия, закрывая за собой дверь и подходя ближе. — Ты успел тронуться умом за время моего отсутствия? Птачек рассмеялся. В тусклом свете свечей его глаза заиграли знакомым озорством, а улыбка, немного неловкая, разгладила морщинки у глаз, на миг возвращая былую юность. Он поднялся с табурета. Шагнул. Затем еще. В походке было что-то застенчивое, будто он сам не ведал, на что решается. — Будет ли угодно господину, — произнёс Ян, почти шепотом, — если я помогу ему раздеться? Индржих прищурился, склонив голову, затем хмыкнул, скользнув взглядом по этой странной сцене, столь не знакомой, но крайне манящей. — Да, — ответил он с невозмутимостью. — Безусловно. С поножами Индро справился сам — привычным движением освободил застёжки, согнул ногу, стряхнул металл. Но стоило ему потянуться к следующей части доспеха, как Ян мягко остановил его жестом. Не говоря ни слова, шляхтич склонился, принял из чужих рук тяжёлые элементы брони и, будто это было делом привычным, отнёс их в дальний угол. Вернулся он с кубком тёмного вина. Жидкость в нём казалась густой, почти маслянистой с дрожащими отсветами на почерхности. Ян подошёл близко, на расстояние дыхания, и, протягивая бокал, чуть склонил голову. Улыбка на его лице была тонкой, едва уловимой. — Не будет ли пан столь милостив распить вина перед тем, как окунуться?— негромко спросил Птачек, взглядом вбирая в себя каждый миг. Вместо ответа Индро взял вино и пригубил, глядя с пристальным интересом. — Позвольте, — мягко сказал Ян и, не дожидаясь дозволения, коснулся его руки. Пальцы легко сомкнулись на загрубевшей коже, скользнули к кольцу — серебро заиграло в свете, словно живое. Ян чуть сжал его пальцы — и тут же отпустил. — Ванна готова. Осталось лишь ваше присутствие. Я осмелился сам выбрать травы... Надеюсь, господин не сочтёт это дерзостью. Индро полуулыбнулся, но не возразил. Ян, как всегда, знал, чего ему нужно — даже если сам Индржих ещё не осознал. Он сбросил остатки одежды и молча шагнул к купели. Вода приняла его тело, окутала, затянула, будто действительно ждала. Пар поднимался, пах мятой. Мышцы начали понемногу оттаивать, боль отступала. Казалось, дорога, пыль, люди — всё осталось позади. Он прикрыл глаза, на миг позволив себе забыться, а потом медленно повернул голову к Яну. —А ты?— негромко спросил Индржих, взглядом указывая на свободное место рядом с собой. Птачек лишь хитро улыбнулся в ответ. Вместо того чтобы сесть рядом, он подошёл ближе, опустился на колени у кромки бадьи. В руке — льняная ткань, флакон с густым мылом, запах которого напоминал медовые луга за Прибыславицей. Птачек коснулся его плеча — осторожно, почти благоговейно. Повёл по коже — от ключицы к лопатке, вдоль линии шеи. Медленно. Вода колыхнулась, отразив в себе этот жест — скромный, и потому особенно интимный. Индро снова улыбнулся, наслаждаясь. Отложив в сторону влажную ткань, Ян зачерпнул мыло, разогревая его между пальцами. Затем, медленно, словно боялся спугнуть покой, коснулся головы Индржиха, вглубь — к его волосам. Пальцы скользнули, растирая пену. Каждое движение — будто прикосновение к молитве, к уставшей плоти, к памяти, что знала холод клинка и жар битвы, но теперь позволяла себе — просто быть. Вода тихо плеснулась, когда Индржих чуть опустил голову — не в покорности, нет, — в доверии. Височная прядь, пусть всё еще густая, уже поблёскивала серебром — тихое напоминание о прожитых годах. Ян не спешил, двигаясь размеренно, тщательно. Индржих чуть вздохнул, не открывая глаз. Напряжение растворялось в данной ласке, в этом неспешном ритуале. Он чувствовал, как вода ласкает кожу, как сильные, но бережные пальцы разгоняют усталость. Индро не мог думать ни о чем более, просто позволил себе погрузиться в ленивый покой. Ян поднял медный кувшин, и зачерпнув воды из ведра, стал смывать пену с плеч рыцаря. Прозрачные струи скользили по коже, исчезали в изгибах тела, оставляя за собой чистоту и свежесть. Пена таяла. Индржих, насладившись моментом, ощутил бодрость в руках и плечах; в голове словно бы прояснилось. Он поднял кубок, всё ещё сжимая в ладони, и сделал медленный глоток — вино грело его изнутри. Затем бастард поднялся на ноги, не спеша, оставаясь в купели, позволяя воде стекать. Ян тут же шагнул к нему, точно услужливый слуга, держа в руках полотнище, заранее подогретое у камина. Он позаботился и об этом. Ткань была тёплой на ощупь. Он мягко обернул ею Индржиха, помогая выбраться из воды, бережно укутав. Не было ни суеты, ни слов, ни лишних жестов. Только тепло рук и покой. —Ну вот,— наконец молвил Птачек, отступив на шаг, желая окинуть взором плод своих стараний. —Пан теперь чист да обласкан. Осталось лишь накормить и можно подавать на золотом блюдце. Он мягко усмехнулся. —Вы, верно, голодны, мой господин? Для вас приготовлен свиной окорок, хотя, быть может, он уже остыл, и… Но Яну не дали возможности договорить. Последовал резкий, без колебаний жест — и Индржих схватил его за затылок, пальцы грубовато зарылись в мягкие пряди, притягивая к себе. Их губы встретились прежде, чем Ян успел вдохнуть хоть толику воздуха, прежде, чем вымолвил слово. Поцелуй был властным, не терпящим возражений — не лёгким касанием, не заученной лаской, но требовательным вторжением. Язык Индржиха прорвался в его рот, сметая остатки речи, слизывая их жадно, будто лишённый терпения. Когда бастард, наконец, отстранился, дыхание его сбивалось, а голос прозвучал низко: —Голод действительно терзает меня... да не тот, что утоляется мясом и хлебом. Я алчу иного. И, не дав шляхтичу и шанса опомниться, втянул того в негу, будто всё иное в мире утратило вес. Птачек не запротивился ни на миг — подыгрывал с упоением, находя собственное утешение. Он впитывал поцелуи, поддавался и ласке и требовательным рывкам, принимая как должное — без стыда, зная, именно так сейчас, его и следует брать. Индржих не терял времени. Его руки были горячими, жадными, но уверенными — они знали, чего хотят. Он настойчиво подтолкнул Птачека к постели, где простыни уже были свежи и чисты, готовыми для ночного отдыха. Только отдых уже вряд ли входил в его планы. Слабый свет свечей дрожал в воздухе, когда Индржих медленно опустил Яна на постель. Не оставляя ему ни малейшей возможности отстраниться — да и не было той нужды. Ян не собирался противиться. Пальцы скользнули вниз, по краю льняной рубахи, что всё ещё скрывала от взгляда разогретое тело. Индржих провёл ладонью по тонкой ткани — медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым сантиметром её податливости, каждым изгибом. — Что за фартук на тебе, — прошептал он с тихой насмешкой, задевая губами скулу, и легко потянул за завязки. Узел поддался с первого же движения. — Неужто обобрал какую-нибудь бедную служанку? Ян фыркнул, собираясь напомнить, что всё в этом замке принадлежит ему, даже тряпки, что носит прислуга, но промолчал — приподнялся, позволяя стащить с себя ненужные слои. Ткань мягко заскользила по коже, обнажая шею, грудь и ключицы. На миг по коже прошёл холодок, но шляхтич не повёл и бровью, только выровнял дыхание, вновь собираясь в привычную броню достоинства. Индржих замер. В колеблющемся свете камина кожа Яна казалась ещё теплее, почти светящейся изнутри — как отблеск золота под тонкой вуалью. Едва заметный румянец выдавал жар, исходящий не только от тела, но и от взгляда, которым рыцарь задержался на нём. Ян чувствовал, как он смотрит — не просто жадно, но глубоко, с тем вниманием, что принадлежит кузнецу перед оголённым металлом. Словно всё, что он видел, нужно было запомнить — запечатлеть в памяти, прикосновением. Индржих не спешил. Склонился ближе, и горячий, влажный язык скользнул по пульсирующей жилке на шее, ловя ритм сердца. Ниже — к изгибу плеча, к тонкой впадине у ключицы, к груди, туда, где кожа становилась особенно чуткой. Ян невольно подался навстречу, сдерживая стон и пытаясь удержать лицо за привычной маской. Но тело не лгало. Оно отвечало само — дрожью, выгибом, прикушенной губой. Индржих знал. Знал каждую его слабость, каждую затянутую до звона струну. Знал, как заставить дышать чаще, как вырвать дрожь из пальцев, как довести до той грани, где кончается разум. И сегодня он не собирался поступать иначе. Бастард наслаждался их маленькой игрой — по-настоящему, с тем редким, выстраданным вкусом, что приходит только с годами. Он смаковал каждое мгновение: и терпеливое принятие, с которым Ян отвечал на его прикосновения, и ту негромкую, выносливую страсть, что не угасала, а, напротив, со временем становилась насыщеннее — как вино, вызревшее в темноте. Сохранить этот огонь — не вспышку, но жар, что держит в тепле душу, — было труднее, чем представлялось в юности. Ян знал это. Слишком часто он видел, как чувства, некогда пылавшие, оседают пеплом в супружеских покоях; как страсть уступает место привычке, а близость — молчанию. Видел, как тает блеск в глазах, когда привычное «мы» становится теснее одиночества. Но не когда дело касалось их связи. Между ними всё ещё была искра. Был огонь. Им удалось сохранить то, что другие теряют почти не заметив — тихую близость, неторопливое желание. Ян не знал наверняка, почему именно. Быть может, всему виной была сама запретность союза — тайная суть, изначальный грех, на котором он был построен. Мужеложство — слово, что звучит как приговор, проклятое церковью, преданное анафеме в проповедях, стираемое с лиц людской молвой, но всё же — их. И в нём было нечто неодолимо сладкое, нечто, что становилось только ярче с годами. То, что прятали, не произносили вслух, но носили под сердцем — будто реликвию, тайну, что согревает в самую холодную зиму. А может, дело было в ином. Куда проще. Спустя два десятка лет он всё так же жаждал Индржиха. Равным, неизменным, живым — с тем же огнём в пальцах, с тем же голосом, от которого ломалась внутренняя тишина. И это знание — что они по-прежнему хотят друг друга — было самым светлым даром, который остался. Их маленьким чудом, на которое не осмеливались надеяться вслух. Пальцы бастарда сомкнулись с осторожной лаской. Он скользнул по чувствительным участкам — мягко, с едва уловимым нажимом, будто спрашивая разрешения, которое получил задолго до этого. Ладонь прошла по животу, задержалась на линии бёдер — но не дальше. Не туда, где под кожей уже билось нетерпение, где всё внутри звенело от ожидания. — Мой господин, — прошептал Ян, не желая прерывать их игру. Индржих усмехнулся. Не из насмешки, нет — скорее из того бесконечного, тихого восторга, с каким наблюдают за чудом, к которому допустили вновь. Он откинулся на локтях, позволив себе на миг утонуть в этом зрелище: обнажённое, податливое тело под ним, горячее дыхание, напряжённые мышцы, взгляд. Он наклонился, поймал губами один из затвердевших сосков. Язык прошёлся по нему словно пробуя вкус. Птачек вздрогнул, вдохнул через зубы, пальцы вцепились в ткань под ним. А когда Индржих прикусил — с точной, выверенной силой, — он выдохнул стон, сдержанный, но насыщенный, как первый выстрел ручницы в бою. Индржих знал: каждая из этих реакций была его. Каждая дрожь, каждый обмякший выдох. — Ты чересчур чувствителен, — пробормотал рыцарь. Его голос был низким, ласковым, но в нём звучала и усмешка, и притязание. Язык Индро вмиг скользнул к другой стороне — горячий, влажный, терпеливый. Он целовал, впивался губами, посасывал, пока Ян не начал невольно поддаваться, словно тело само искало источник жара. Он выгибался — сначала слабо, будто случайно, потом всё смелее, теряя осторожность под натиском удовольствия. Не торопясь, Индржих потянулся к бутылочке, оставленной на скамье. Масло в ней было тёплым. Ян прищурился, не поднимая головы с подушки — только взгляд, настороженный и доверчивый одновременно, скользнул за движением руки. Смазанные пальцы легли меж его бёдер. Скользнули ниже — почти с благословение. Ян дёрнулся от острого отклика, что прошёл сквозь всё тело, будто капля воды в раскалённое железо. Но не отстранился. Раздвинул ноги чуть шире, без слов отдаваясь — позволяя делать с собой всё, что любовник захочет. — Расслабься, — шепнул рыцарь, и первый палец вошёл. Горячая, тесная глубина сомкнулась вокруг него, но не вытолкала. Ян взглянул на Индро с лёгким недоумение, смешанным с отчетливым жаром: — Ты ведь знаешь, я терпелив… но не до бесконечности. Движения в миг стали глубже, настойчивее, пока Ян не начал тереться о простыни, не в силах оставаться неподвижным. Индржих глядел, не отрываясь. Он знал это тело — каждый изгиб, дрожь, каждую мимолётную тень боли и сладости на лице. И всё равно открывал его заново. Когда пальцы нашли правильный угол, Ян тихо вскрикнул, судорожно сжимаясь. — Индро… — Я здесь, — прошептал он, наклоняясь к губам. Касался их дыханием, пальцами, нежностью, рожденной на грани одержимости. Он продолжал пока Птачек не оказался на грани. Пока не начал дрожать — весь, как струна, натянутая до звона. Индржих понял, пан готов к большему. — Индро… хватит… — голос Яна был сорванным, будто от холода, хотя в комнате стоял жар. От желания, от нетерпения. — Хватит? — переспросил Индржих, усмехнувшись, и его пальцы сжали чужой сосок — не больно, но настойчиво. Одновременно внутри движения стало медленными, слишком выверенными. — Не смей мне указывать. Сегодня здесь только один господин. Пальцы продолжили своё дело: теперь уже два, затем три — с безошибочной точностью, растягивая, подготавливая, но всё ещё удерживая в напряжении. Не давая — намеренно, методично — того, чего Птачек жаждал сильнее всего. Ян резко дёрнулся, вцепившись в плечи Индржиха, ногтями, всем телом, пытаясь утянуть его к себе. В его взгляде уже не было высокомерия, не было насмешки — только желание, затуманенное, предельное. — Пожалуйста… — прошептал он. Бастард усмехнулся, но просьбе не воспротивился. Отозвался молча: отнял пальцы, и Ян замер — раскрытый, в ожидании, что щекотало под кожей сильнее любого прикосновения. Индро облил ладонь, провёл ею по себе, подготавливаясь. Он раздвинул Яновы бёдра ещё шире, властно, но не грубо. Прикоснулся к коже — сначала губами, у самого уха, к изгибу шеи, где бился пульс. А затем — медленно, бесконечно медленно начал входить, вдавливаясь в него, чувствуя, как напряжение дрожит под ладонями. Словно в расплавленное сердце вбивался меч. Ян откинул голову назад, дыхание вырвалось рывком, глухо, почти со стоном. Его ногти впились в спину — не раня, а взывая. Не было боли — только оголённая до предела страсть, будто обнажённый нерв, по которому пробежала искра. Индржих замер, когда оказался весь внутри. Не двигался, тяжело дышал, ощущая, как Ян пульсирует вокруг, принимает его, держит. И только тогда, сдержанно, будто знал меру каждой вспышке желания, — двинулся. Всё, что Ян ощущал в этот миг, — это жар их сплетённых тел. Движения были обволакивающими, почти дразнящими — словно Индржих намеренно не давал ему упасть, удерживал на краю. Но с каждым новым толчком ритм становился настойчивей, глубже, уверенней — словно зов, которому невозможно было не откликнуться. Ян обвил его бёдрами, сжав талию с такой жадностью, будто хотел удержать внутри навсегда. Хотел чувствовать его до самой глубины, до дрожи в пальцах, до боли в дыхании. Он приоткрыл губы, готовый выдохнуть имя, стон, молитву — но Индржих накрыл их поцелуем, заглушая всё. И в тот же миг — ускорился. Птачек отвечал без остатка. Шляхтич растворялся — будто время обрушилось и кануло, и не было тех двадцати трёх лет, что разметались между встречами и расставаниями. Не было ни крови, ни стен, ни чужих имён. Он тянулся к нему так же, как тогда — юношей, в охотничьем домике, в сыром поле, в шатре, в мечтах. Горячий, нетерпеливый. Всё его тело — открытое, принявшее, напряжённое в ответ — принадлежало только одному человеку. Принадлежало всегда. И принадлежит поныне. Индржих чувствовал, как Ян под ним сотрясается — горячее тело отзывалось, пальцы судорожно сжимали простыни, будто только это удерживало его на земле. Но для бастарда подобного было мало. Он жаждал большего — не только близости, но и власти, которую Ян, не признавая, всё же позволял. Его взгляд скользнул в сторону — на сброшенный на пол льняной фартук. В следующий миг он уже потянулся за тканью, поднял её. Выйдя из Яна, Индро уверенным движением перевернул его на живот. Тот дёрнулся, словно собирался возмутиться, коротко выдохнул — не то протест, не то стон, — но не успел заговорить. Индржих уже перехватил его запястья, прижал к пояснице — и, прежде чем пан смог возразить, крепко, ловко завязал руки за спиной, стягивая фартук узлом. — Индро… Господа ради… что ты вытворяешь? — голос Яна сорвался на всхлип, но в нём уже звенела знакомая, искристая нотка — предвкушение, замаскированное под упрёк. — Молчи, крестьянин, — бросил бастард, хрипло рыча, и его голос дрогнул от напряжения. — Или хочешь, чтобы я напомнил, кто здесь господин? Ян лишь коротко всхлипнул в ответ, и его тело, связанное, всё равно само подалось назад — навстречу. Ян не видел его глаз — лицо Индржиха осталось вне поля зрения. Но он чувствовал. О, чувствовал слишком остро — властную тяжесть слов, что обвивалась вокруг него, как плеть, цепь, обет. Каждое слово ложилось на кожу, будто метка, будто приказ, и тело слушалось их безоговорочно. Индржих вошёл вновь — неторопливо, точно, одним плавным движением, от которого у Яна сорвался глухой, неровный выдох. Его руки, стянутые за спиной, не позволили вырваться, — он оставался полностью открыт, распахнут, удержан в этом моменте, где тело говорит за душу. Кузнец начал двигаться. Каждый толчок отзывался не только в плоти, но и где-то глубже, в той самой точке, откуда рождался стон. И каждый следующий был слаще предыдущего. Член Яна остался зажатым между телом и простынями — лишён ласки, обделён вниманием. Индржих знал: не нужно. Не сейчас. Ян справится сам. Его тело — пламя, что разгорается от одного прикосновения, от одной верно взятой ноты. Он был всегда таким. Стоило довести его до грани — и он ломался. Забывал своё имя, своё положение, свои титулы. Становился только телом, дыханием, жаром под руками того, кто держал его в этот миг. Только его. Только Индржиховым. Бастард склонился, прижимаясь губами к коже: лопатки, шея, скула. Поцелуи были разными — нежными, как признание, и резкими, с прикусыванием, будто он мечом ставил зарубки, метил. Ян не мог шевельнуться. С каждым новым толчком шляхтич гас — дыхание срывалось. Но в какой-то миг он напрягся, резко, всем телом. И Индржих понял — вот она, черта. Через мгновение Ян застонал — долго и громко, голос сорвался и разлетелся под потолок, как молитва, обращённая вверх, в темноту. Индржих тут же перехватил его, накрыв рот ладонью, грубовато и резко — звук прорвался сквозь пальцы, сдавленный, жалобный. Ян дёрнулся, но не сопротивлялся — только выгнулся сильнее, впиваясь кожей в ладонь, словно в кляп. Индро знал, что верхние покои пусты. Но в каменных коридорах замка звук гулял, как ветер. Отпечатывался в ночи, в сводах, в слухе тех, кто не должен был слышать. — Тише, — прошипел он, склоняясь к уху Яна, голос дрожал от собственного предела. — Или желаешь, чтобы нас услышали? Ян не ответил. Только тяжело выдохнул, лицо уткнулось в подушку, тело всё ещё трепетало, принимая, не имея ни воли, ни выбора. Индржих держал его за бёдра. Держал, как держат не любовника, а пленника. Он не остановился. Хоть знал, что должен был. Знал, что Ян этого не любит — не терпит прикосновений после. Но сегодня всё было не так. Сегодня всё было слишком. Ян дрогнул, попытался обернуться, но руки за спиной остались связаны, не позволяя оттолкнуться. Лишь ворчание, глухое, с надтреснутой интонацией. — Индро… что ты творишь… — сорванный голос, в котором уже не было силы. Индржих лишь цыкнул сквозь зубы. И движения его стали грубее. Резче. В них было так много беспощадной нужды. Притяжение, от которого не сбежать. Он вдавил Яна в простыни, прижимая крепче, пытался вбить его в этот миг, в эту ночь, чтобы тот не исчез, не растворился, не забыл, не выбрал иного пути. — Не смей мне указывать, — прошептал рыцарь. — Сегодня ты — мой. И Ян замолчал. Не подчинился, всего лишь затих, как замирает зверь с ножом у собственной шеи. Индржих знал это молчание, знал, что Ян недоволен. Но под этой привычной бронёй уже дрожала иная нота — что-то, что сам Птачек, возможно, ещё не признал. Желание, снова пробившееся сквозь унижение. Индро понадобилось ещё несколько движений чтобы дойти до грани. Несколько коротких, резких толчков — и он замер, тяжело, глухо выдыхая, изливаясь внутрь. Птачек едва заметно вздрогнул, прикусив губу. Он сам придумал эту игру — и теперь ему пришлось играть по её правилам. Индржих откинулся назад. Напряжение сползало с него, оставляя только дыхание — тяжёлое, опустошённое. Он слушал, как дышит Ян рядом. Потом, не торопясь, потянулся за тканью. Узел поддался мгновенно. И запястья Яна стали свободны. Но след от верёвки — остался. Тот резко перевернулся на спину, скидывая наваждение, одарил Индржиха коротким и острым взглядом. Тот, не смущаясь, усмехнулся, проведя пальцами по влажной коже Птачека, но Ян уже отвёл взгляд вниз — на опадающий член бастарда, всё ещё блестящий от масла и следов их соития. Он приподнял бровь. Улыбнулся — привычно, как делал это многие годы. — Что ж… я знал, на что иду,— Ян усмехнулся, проводя пальцами по своей груди, проверяя, не осталось ли на ней следов зубов и поцелуев. Потом потянулся, раскинувшись на простынях. — Мне даже понравилось, — негромко добавил Ян, глядя в потолок. Индржих приподнялся на локти, склонившись к его губам, дыхание ещё не выровнялось до конца. —Тогда запомни этот момент,— хрипло прошептал он. —Потому что в следующий раз я не буду столь мягок. Ян приглушённо рассмеялся и их взгляды встретились, на мгновение в комнате наступило спокойствие. Индржих провёл пальцами по его волосам, скользнул к шее, задержался на груди. Его рука сжала сосок — мягко, почти лениво. — Значит, понравилось, — прошептал он, едва касаясь губами виска. Ян усмехнулся и произнес: — Быть может... Один голод я в тебе усмирил. Что насчёт другого? Он бросил взгляд в сторону — не без насмешки. На стол, где всё ещё дожидался их поздний ужин: вино, ломти свежего хлеба, добротное мясо. Индржих хотел было что-то ответить, но его собственный живот вдруг всё решил за него — громко, недвусмысленно. Они переглянулись. Ян замер — а потом медленно, с ухмылкой, откинулся на подушки и расхохотался. Искренне, немного устало, но от души. Смех прозвучал в комнате, как щёлкнувшая пружина. Индро выдохнул — и тоже не удержался: тихий, сиплый смешок, как у того, кто уже давно разучился стыдиться собственных слабостей рядом с важным для себя человеком. —Ладно, ты победил,— он махнул рукой и сел, протягивая руку за кубком вина. — Но имей в веду, мой голод еще не утолен. Ян улыбнулся с ленцой, наблюдая, как его рыцарь — ещё минуту назад властный и ненасытный — теперь покорно принимает всё, что дают, точно преданный пёс с рук хозяина. В его глазах больше не было того хищного огня, только тихая, безоговорочная преданность. *** Утро просачивалось в замок с густым переливом. Лучи солнца едва касались каменных полов, пролезая в трапезную сквозь узкие окна, воздух ещё сохранял сухое тепло ночных очагов. Они сидели вдвоём за тяжёлым дубовым столом. Ели в тишине, каждый в своём молчании. Ян ковырял ложкой миску, полную вязкой дымящейся каши, с задумчивостью человека, у которого на уме всё и сразу. Панские союзы, крестьянские нужды, письма, лошади, погода. Взгляд скользил по поверхности, пока не уловил, что Индржих глядит на него. Ян приподнял бровь, криво усмехнувшись: — Смог ли ты свести знакомство с паном Ольдржихом, как хотел? — осведомился шляхтич, не поднимая взгляда от миски. Индржих, только поднёсший ложку ко рту, замер всего на секунду, затем всё же отправил кашу в рот и жевал медленно, не торопясь с ответом. Ян хмуро взглянул на него и добавил: — Ну? Интерес твой удовлетворён? Оставив ложку в миске, Индржих потянулся к кувшину, плеснул себе воды, отпил и только тогда, будто нехотя, произнёс: — Парень смышлёный. Умён не по летам. Но… — бастард сделал короткую паузу, затем глянул пану в глаза. — Слишком уж серьёзен. Видно, бремя власти лёгло на него прежде, чем сам того желал. — Я, между прочим, возглавил Раттае, будучи моложе него, — заметил Ян, — И не одну крепость на себе тащил, а всю Сазаву. Никто тогда не спрашивал, готов ли я. Индржих кивнул — он помнил те годы. — А поговорить по душам вам удалось? — спросил Ян уже мягче, с тем выражением лица, с каким иной раз прощают старую вину. — Я не заискивал, если ты об этом. Пустых слов он и без меня наслышан. Но относился с вниманием. И держался с уважением. Это, согласись, не так уж мало. Ян усмехнулся, откусил хлеба. — Поглядим, что станется из него через пару лет. Индржих вернулся к каше, но в глубине души знал — этот мальчишка ещё покажет себя. Его время придёт. Птачек бросил на него взгляд искоса, с прищуром, в котором плескалась уже знакомая насмешка. — Скажи… он... похож на тебя? Индржих тяжело выдохнул и покачал головой. — Искал — не углядел. Совсем не похож. Вылитая мать — бледный, высокий, тёмноволосый, стройный. Если он и вправду был моим — хоть черта бы была. Взгляни на Маркету: у неё мои брови, мои глаза и... — И твой наивный нрав, — не удержался Ян, отставив миску и потянувшись к кубку. Индржих приподнял бровь: —По тону понимаю, моя дочь что-то натворила пока меня не было, верно? – спросил рыцарь, берясь за ложку, хотя аппетит начинал ускользать. –Верно,— кивнул Ян, не скрывая усмешки. Индржих прикрыл глаза, вдохнул и медленно выдохнул. — Что на этот раз? Коня из Нойхофа угнала? Или с купеческим сыном сцепилась? Он нахмурился, припоминая, но Ян договорил сам: — Или, как в ту злополучную весну, подкинула козье дерьмо в сапоги служанке? Индржих фыркнул. Ян рассмеялся. — Нет, всё иначе, — продолжил пан, с неожиданной усталостью в голосе. — Разругалась с гостьей. Девицей одной. — Какой ещё девицей? — насторожился Индржих. — Приехали недавно, навестить Житку, с матерями. Супруга решила, что твоей дочери не хватает… благовоспитанных подруг, дабы наконец выучиться манерам. — Великолепная мысль, — проворчал кузнец. — Сунуть Маркету в общество жеманных змеюк. — Ну, теперь уж поздно серчать. — Ян с притворным сожалением развёл руками. — Она уже успела... — Оскорбить их? — подсказал Индржих. — И не один раз, — подтвердил Ян. — Та ещё разбойница. Индро прикрыл глаза, вздохнул. — Не ребёнок, а… — Божье испытание, — закончил за него Птачек, как бывало уже не раз. И оба в миг рассмеялись. Ян, всё ещё улыбаясь, откинулся на скамье, а Индржих, будто между делом, подался чуть ближе. Взгляд его сделался внимательным, почти пристальным. — Так, в замке нынче толпятся юные девы с молодыми матерями… — заметил он, придвигаясь, пока их локти не сопрекаснулись. — Вашему верному рыцарю стоит начинать тревожиться? Ян фыркнул. — Индро, — произнёс он лениво, — я не был меж женских бёдер уже двадцать лет. Думаю, мне бы и показать нечего было, даже кабы и захотелось. Я так то и лона своей супруги не видал уж и не помню с каких времён. — То-то и славно, мой пан, — кивнул Индржих. — Зная вашу супругу, смею полагать: она вас и видеть там не жаждет. Уж точно. — Да? — Ян прищурился. — А кто же, по-твоему, жаждет? Индржих не ответил сразу. Он посмотрел на него мягко, ласково. Рука медленно легла на колено Яна с уверенным теплом. — Есть на примете один человек, — негромко произнёс бастард. — И, смею заверить, он бы не отказался видеть вас еще ближе и чаще. Ян мельком взглянул на чужую ладонь, а потом — в лицо слуге, и в глазах его вспыхнул всё тот же, неизменный огонёк. Привычный. Живой. В этот момент в дверь постучали. Мужчины отпрянули друг от друга, когда дверь со скрипом отворилась, и в трапезную вошла служанка, неся котелок и пучок тряпья к очагу. Птачек, едва взмахнул рукой, останавливая её: — Дорота, что за жалкая бурда? — протянул он, морщась, словно дитя, которому подали лекарство. — Принеси-ка своему пану ломтей сала да кувшин вина, дабы запить это наказание. Девушка остановилась, заметно смутившись. Она бросила короткий взгляд сперва на Индржиха, потом вновь — на господина. — Пан, простите… — переминалась с ноги на ногу. — Но сэр Индржих сам просил подать вам чего постного… без лишнего жиру. Ян резко повернул голову, уставился на рыцаря, как на предателя, застигнутого с рукой в сундуке. Служанка поспешно поклонилась, отставила котелок у очага и исчезла, едва не наступив на собственный подол. Наступила тишина — тягучая, как патока, и не менее липкая. — И как мне это понимать, Индро? — Ян скрестил руки на груди, прищурился. — Уж не ты ли теперь указываешь слугам, чем кормить своего пана? Взял на себя заботу о моей фигуре? Индржих молча уставился, словно надеясь найти оправдания на дне своей миски. — Не в том дело… — начал он, но Ян уже подался вперёд, постукивая пальцами по столу с раздражением, слишком выверенным, чтобы быть искренним. — Значит, всё же показалось, что я оброс? Потяжелел, быть может? Рыцарю моему невмоготу стало? Индро поднял голову, хотел было возразить, но Ян не дал ему ни слова вставить: — Ну что ж… Раз ты столь пекёшься о моём облике, мой заботливый… Он театрально встал, разминая плечи и выгибая спину. — Пойду, пожалуй, растрясу свои телеса в седле, — бросил шляхтич через плечо. — Те самые, что ты, между прочим, вчера весьма горячо любил… и, смею напомнить, ни словом не выказал пренебрежения. Птачек ушёл, оставив за собой звон шагов и остывающую кашу. Индржих прикрывая глаза, провёл рукой по лицу, закачал головой. — Ну и день… — пробормотал он, поднимаясь. Бастард стряхнул крошки со своего поношенного гамбезона и направился прочь из зала, на свежий воздух. Прохладное утро ударило в лицо бодрящей волной, но боль в мышцах и та тугая тяжесть, что оставалась после долгой дороги и ночной близости, никуда не ушли. Пожалуй, стоило для начала найти Маркету. Ему необходимо было поговорить с дочерью после нескольких дней разлуки — выяснить, какие новые мысли бродят теперь в голове его неугомонной крови. Заглянул в оружейную. Затем — в конюшню. Напрасно. Не найдя её, мужчина двинулся дальше, в город. Шёл неспешно, расспрашивал торговцев — те в большинстве своём лишь пожимали плечами, но один старик, торговавший яблоками возле костёла, хмыкнул: — Да уж, видел я твою девку. Где ж ей усидеть на месте? Опять, поди, к псарне подалась. Индржих поблагодарил кивком и вздохом, не без усталой иронии. Направился туда, где не раз уже находил её прежде. Псарня стояла в стороне от суеты и людского глаза. Там Маркета проводила дни, словно под опекой святых. Любила щенков, что рождались у охотничьих сук — играла с ними, учила подавать палку, ворчать и, как он опасался, не слушаться. Когда-то и сам он, будучи мальчишкой, натравливал пса на всякого, кто казался врагом — пока у него был Барбос, верный и глупый. Индро не сразу её заметил — спряталась ловко, за стогом сена, будто в засаде. Но если Маркета и умела одурачить глаз, то псы выдали её с потрохами: щенки облепили девицу, лизали руки, тыкались в плечи, поскуливали и виляли хвостами. Её смех — тёплый, приглушённый — всё же достиг отцовских ушей. Он остановился, скрестив руки на груди. Стоял молча, с видом человека, в чьей жизни всегда будет место подобному зрелищу — и усталости от него тоже. — Маркета, — произнёс мужчина, в голосе звучала не только отцовская строгость, но и то неизбежное тепло. Никакого ответа. — Вылезай. Из-за стога показалась лохматая голова, в волосах — солома, а в глазах — синяя искра дерзости и знакомый взгляд, словно говорящий: «Я знаю, что ты хочешь сказать, и мне всё равно». — Но папа! — вскричала девочка, вновь прячясь. — Я ничего не сделала! Тебя обманули! Бастард тяжело вздохнул, но в лице его не было ни гнева, ни упрёка — лишь мягкая тоска, знакомая всем родителям упрямых чад. — Не переживай, — покачал он головой. — Ты же знаешь: я всегда за тебя. Во всём разберёмся. Маркета выглянула из-за сена, хитро сощурилась. Он продолжил, сделав обиженный вид: — Ты что, не рада видеть своего старика? Не явилась встретить меня. Ни объятий, ни поцелуя. Девочка не выдержала. Вскрикнув, бросилась к нему и прыгнула на грудь — едва не сбив с ног. Он поймал её с лёгкостью, обнял крепко, прижав к себе. Почувствовал, как её руки обвились вокруг шеи, и поцеловал в макушку — волосы пахли травой, псарней и счастьем. — Вот так, — выдохнул мужчина, улыбаясь. — Так и должна встречать отца любящая дочь. Он поставил её обратно на землю, но рук с плеч не убрал. — Ну, расскажи, — мягко сказал Индро, склоняясь ближе. — Что стряслось, милая? Маркета поджала губы, её глаза сверкнули упрямством. — Ну… — протянула она, морща лоб, будто решая, сколько правды допустимо сказать отцу.— Те девчонки... Пани Житка говорила, что они знатные, благовоспитанные и смогут стать мне подругами. Я показывала им замок и город. Индржих молча кивнул, позволяя говорить. —Провела по верхнему и нижнему замку. Сводила в библиотеку, на рыночную площадь. Маркета на секунду замялась, будто прокручивая в голове, не забыла ли чего. — Они казались добрыми. Милыми. Мне даже… даже понравились. Сначала, — добавила она с сомнением и снова замолкла. Он терпеливо поднял бровь, ожидая продолжения. — Я решила отвести их к мишеням, — уже тише сказала Маркета, глядя в сторону. — Хотела, чтобы мы вместе постреляли. Думала, им понравится… Она сжала губы, будто гнала из памяти обиду. — Но они… начали смеяться. И… и обзывать. Сказали, что дамам не к лицу натягивать тетиву. Что приличная барышня не пахнет псами. Что у меня… — она запнулась, — мужские манеры. — И ты решила их за это поколотить? — спросил Индржих с прищуром, не осуждая, а проверяя. — Нет! — вспыхнула она, вскинув голову. — Я никого не трогала! Только… обозвала их в ответ и убежала. Вот и всё! Индржих кивнул, едва заметно, сдерживая улыбку. — Ну что ж. Никого ты не обидела. И не ударила — честь тебе за это. Хотя… — он наклонился ближе, — я бы понял и за затрещину. Маркета посмотрела на него снизу вверх. Плечи её расслабились. Взгляд стал мягче. Он снова поцеловал её в макушку, затем легко похлопал по плечу: — А не выбраться ли нам с тобой на конную прогулку? Мы давно не были вдвоём, без поводырей и наставников. Глаза девочки тут же заблестели. — Можно мне надеть тот верховой костюм, что подарил дедушка? — Конечно, — кивнул Индро. — Только не заставляй меня долго ждать. Маркета сорвалась с места и умчалась — лёгкая, быстрая, будто созданная из весеннего ветра. А Индржих, усмехнувшись, развернулся и зашагал в сторону верхнего замка. Велел оседлать двух лошадей. Вскоре Маркета явилась, уже облаченная в приталенный дублет из прочной ткани, плотно сидящие тёмные шоссы и сапоги до колен, на манер юных пажей. Волосы были собраны в косу, но кое-где уже выбивались пряди от быстрого бега. Одежда была подарком от деда Радцига. Он любил её так, как умеют любить люди, потерявшие многое: неспешно, терпеливо, с глубокой, тихой добротой. Когда ему удавалось вырваться из Праги и навестить их, они выезжали в лес. Радциг учил внучку держаться в седле, метко стрелять — и под его суровым, но тёплым присмотром Маркета вскоре стала держаться в седле увереннее многих мальчишек. — Ты как всегда опережаешь время, — заметил Индржих с привкусом гордости. Она расправила плечи и, ловко запрыгнув в седло. Выехав за пределы замка, Индржих глянул вдаль, прищурившись, на миг задержавшись взглядом на холмах, что виднелись на горизонте. Ехали медленно. Кони лениво шагали по неровной дороге, то поднимаясь, то опускаясь в ложбины. Ветер гулял меж трав, приносил запах мяты, чертополоха и пыли. Маркета смеялась, тыкая пальцем то в ястреба над полем, то в жирного воробья на плетне. А он молчал, слушая, как голос дочери сливается с воздухом. Пересекли поляну, заросшую ромашкой. Где-то стрекотал кузнечик. Под копытами крошилась старая тропа. Вскоре Индржих натянул поводья и повернул коня обратно — не к замку, а к югу. —Навестим старых друзей. Маркета, не задавая вопросов, последовала за ним, лишь бросив на отца любопытный взгляд. Они проехали мимо купальни, миновали развилку, повернули налево, на старую дорогу, укрытую тенями деревьев. Спустя пару минут минут лошади замедлили ход. Впереди возвысилась мельница. Старая, знакомая, с тихим скрипом лопастей на ветру, она не изменилась за все эти годы. Маркета посмотрела на отца, затем снова на мельницу. —О, так мы…— её взгляд вспыхнул радостью, и она тут же повернулась к Индржиху, чуть поднимаясь в седле. Он лишь кивнул. Улыбка расцвела на лице девочки, и она резво толкнула пятками бока коня, пуская его вперёд. Индржих, наблюдая за ней, улыбнулся, затем тронул поводья,спокойно двигаясь следом. Спешившись возле старой, добротной скамьи, Индржих подвязал узду коня, позволив тому спокойно пастись. Маркета, сияя улыбкой, последовала примеру отца, ловко спрыгнув с седла. Кузнец не торопился. Он двинулся к дому, знакомому до мельчайших деталей, и постучал. Изнутри послышались шаги, голос, звуки движения и дверь отворилась. На пороге стояла Тереза— женщина, что была частью его прошлого и настоящего. —Индржих, мой любимый проныра явился!— с улыбкой воскликнула женщина, вскинув бровь. —Три месяца ты к нам не захаживал! Индржих усмехнулся, оглядывая её —всё такая же, стройная, красивая, но с легкими, почти незаметными серебристыми прядями в волосах. Тереза, не колеблясь, шагнула вперёд и обняла его. Когда они отстранились, она перевела взгляд за его плечо — и тут же просияла. —Девочка моя!— с теплотой в голосе сказала крестьянка. —Пётр будет так рад тебя видеть. Маркета, уже улыбавшаяся, заиграла ещё ярче, её глаза вспыхнули. Индржих знал, что дочка давно навещала мельницу не просто так. Пётр, один из сыновей Терезы, был на год старше Маркеты. Но за последнее время превратился из нескладного мальчишки в крепкого юношу. И Маркета слишком часто находила поводы сбегать из замка сюда. С ним ей было легко. Они понимали друг друга. — Тереза, как поживает твой супруг? Как сыновья? — поинтересовался Индржих, входя в дом следом за ней, пока Маркета с любопытством вертелась на пороге, явно кого-то высматривая. Тереза отступила назад, пропуская их, и с тёплой улыбкой кивнула. — Всё хорошо. Томаш сейчас в Нойхофе — нам понадобилась новая лошадь. Она закрыла за ними дверь, затем махнула рукой в сторону стола, предлагая присесть. Тереза бросила быстрый взгляд на гостей и, убирая с лавки пару полотенец, оставленных там с утра, с любопытством спросила: — А мои сыновья в добром здравии, — спокойно ответила женщина. Тереза взглянула на Маркету и усмехнулась, заметив, как та через окно украдкой поглядывает в сторону заднего двора. — Думаю, один из них особенно обрадуется вашему визиту, — с лукавой улыбкой добавила она. Маркету тут же выдало лёгкое покраснение щёк, но она поспешила сделать вид, что её это совсем не касается. — Ну, иди, зови его, — махнула рукой Тереза, заметив, как девочка нетерпеливо переступает с ноги на ногу. — Он сейчас за домом, чем-то занят. Маркета не заставила себя упрашивать — в мгновение ока сорвалась с места и выскочила за дверь. Тереза проводила её взглядом, усмехнулась, но тут же посерьёзнела. Она сложила руки на груди и внимательно посмотрела на Индржиха. — Ну что, Индро? Ты не показывался тут так долго. Что-то случилось? Индржих покачал головой. — Нет, прости. Мы с паном были в отъезде. Посещали Прагу навестить Гинце, а потом я отправился в Тальмберг — почтить память пана Дивиша. Тереза вздохнула и перекрестилась. —Ох, да, пан Дивиш…— тихо произнесла она. —Да упокоит Господь его душу. Хороший был человек. Он спас нас обоих тогда. Индржих кивнул, подтверждая слова. В этот момент дверь снова отворилась, и в комнату вошёл юноша—Пётр, высокий, с уверенной осанкой. За ним следовала сияющая Маркета, её глаза светились радостью. Индржих улыбнулся, взглянув на парня. Затем перевёл взгляд на Терезу. —С каждым днём он всё выше и крепче,— заметил он.—Если парень захочет обучаться рыцарскому делу, отправь его ко мне. Но Тереза лишь покачала головой. —О, нет. Ни за что на свете. Пётр вскинул голову—он уже обрадовался предложению, но его мать тут же оборвала его надежды. —Индро, мужчины, что учатся ратному делу, долго не живут,— твёрдо сказала она. Индржих внимательно посмотрел на неё, затем медленно кивнул. —Ты права. Он понимал эту истину слишком хорошо. Видел её снова и снова на полях сражений и в судьбах друзей. Но всё же… —Но умение владеть мечом необходимо,— продолжил он спокойно. —Если он сам захочет — присылай его в замок. Я обучил уже не одного фехтовальщика. Пётр взглянул на мать, затем на Индржиха, но промолчал. Тереза тяжело вздохнула, но возражать больше не стала. —Отец,— обратилась Маркета, слегка наклонив голову. —Можно мы возьмём лошадей и немного прокатимся? Индржих внимательно посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Петра. —Только недалеко. —Хорошо!— воскликнула она. Молодые люди быстро вышли, оставив Терезу и Индржиха наедине. Женщина, наблюдая за их удаляющимися фигурами, усмехнулась и покачала головой.— Возможно, мы с тобой породнимся через несколько лет, Индро. Рыцарь засмеялся, не удивившись такой мысли. — Я был бы только рад… обретению столь славной семьи. Он ненадолго задумался. — Ян предлагал совсем иной путь. Тереза вопросительно подняла бровь. — Мой добрый пан предложил выделить из своих накоплений немалую сумму, как приданное Маркете. Он усмехнулся, качая головой. — Попытаться выдать её за какого-нибудь мелкого шляхтича. Да и Радциг, конечно, не остался бы в стороне — ради любимой внучки он бы постарался. Тереза удивлённо сказала: — Стать женой пана, жить в достатке и сытости, не горбясь в полях… Неплохая судьба, скажу тебе. — Верно, — согласился кузнец. Он наклонился вперёд, уперев локти в стол, и чуть понизил голос. — Но зная Маркету… она скорее спрыгнет с башни Пиркштейна, чем согласится на это. Тереза рассмеялась, запрокинув голову. — А вот с этим не поспоришь. Они недолго болтали, смеясь, обсуждая дела и заботы. Тереза рассказывала, как её старший сын отправился в Куттна-Гору учиться сапожному делу, как муж недавно подвернул ногу и какое-то время не мог работать, и как Пётр то и дело рвётся в Раттае, уговаривая мать отпустить его повидаться с Маркетой. Индржих, в свою очередь, делился своими заботами и радостями — рассказывал о поездке в Прагу, встрече с Гинце, о том, как безуспешно пытались сделать из Маркеты благовоспитанную леди, а также о недавней встрече с Ладславом. Разговор длился, пока Индржих вдруг не услышал топот копыт и ржание лошадей. Они с Терезой встали, переглянулись и вышли на улицу. Но, к их удивлению, вместо двух лошадей вернулись три. Маркета и Пётр скакали впереди, а позади них… Позади ехал сам пан Раттае. — Отец! — радостно выкрикнула Маркета, натянув поводья. — Мы гуляли по лесу и наткнулись на Яна возле ловчего дома! Индржих перевёл взгляд на шляхтича, который невозмутимо подъехал ближе, словно его нахождение здесь было крайне естественным: — Пана Яна, — поправил её Индро. Дома она могла звать его без всех этих титулов, но на людях Индро учил её соблюдать дистанцию. — И пан решил приехать с вами, как я погляжу, — лениво добавил Индржих. Ян чуть улыбнулся, но ничего не сказал. Маркета кивнула. Тереза смущённо поклонилась, глядя на гостя, что неожиданно прибыл в её дом. Она кивнула и, ухватив Индро за рукав, повела его в подсобку. Там, вместе с Петром, они вытащили старый, потёртый столик, который, казалось, помнил ещё времена жизни Пешека тут. С трудом вынесли его на двор, где солнце ласково грело землю, а лёгкий ветерок играл в листве деревьев. Тёплый день оказался как нельзя кстати для трапезы на свежем воздухе. Солнце, всё ещё высоко стоящее в небе, заливало двор мягким светом. Тереза, не мешкая, исчезла в доме, но вскоре вернулась, неся в руках скромные, но сердечные дары гостеприимства. На столе появились густая похлёбка с бараниной, наваристая, с ароматными травами и дымком очага, сладкие лепёшки, ещё тёплые, и маленький бочонок медовухи, что ждал своего часа в прохладной кладовой. Гости расселись, и день потёк неспешной рекой, полной смеха, дружеских подначек и старых рассказов. Ян, облокотившись на стол, снова рассказывал про осаждённый Сухдол — про голод, что терзал людей, про редкие улыбки, что всё же находили место даже среди разрухи. Индржих, грея в ладони кубок, рассказывал иные истории. О том, как однажды спасал своего пана, обречённого висеть на петле за дичекрадство. Тогда это было тяжёлым временем, полным боли, несправедливости и отчаяния… Но теперь, спустя годы, даже оно стало лишь ещё одной историей. Разговоры не утихали до самого вечера. За столом царила тёплая, домашняя атмосфера — ни споров, ни чопорного благородного этикета, ни скрытых смыслов за словами. Здесь всё было честно, просто и сердечно. Пётр показался Индржиху смышлёным и добрым парнем, а главное, что особенно радовало отца — он явно отвечал его дочери взаимностью. Он запинался, когда Маркета ловко вставляла замечания, густо заливался краской, когда встречался с её взглядом, невольно улыбался, наблюдая за ней. Индржих не мог не заметить этого. Лишь когда солнце склонилось к горизонту, окрасив небо в пурпур и золото, а Маркета, устав, тихо положила голову на плечо отца, он понял, что пора благодарить добрых хозяев за тёплый приём и отправляться домой, в замок. Индро поднялся, скамья скрипнула под ним. — Тереза, спасибо тебе за заботу, — сказал он, тепло глядя на хозяйку дома. — Ты всегда радушна, и мы уезжаем сытые, довольные и с лёгким сердцем. Он потянулся за кошелем и вытащил десяток грошей, но стоило ему протянуть их Терезе, как она тут же нахмурилась и резко отбила его руку прочь. — Индро, что за глупости ты творишь? — Женщина сложила руки на груди, строго прищурившись.— Ты и твоя семья всегда желанные гости. И думать забудь, что мы вам не рады или чего взамен требуем! Индржих коротко усмехнулся, закачав головой. Не принятый дар вернулся в кошель. — Ладно уж, прости. – протянул рыцарь, глядя на Терезу с теплом и грустью.— Спасибо тебе, старая подруга. Тереза фыркнула — с лёгкой обидой, но не без насмешки: –Не столь уж я старая, и уж точно моложе тебя. Он уселся в седло, и кони тронулись. Вечер золотил поля. Воздух полнился ароматом спелых трав и нагретой солнцем земли. Лёгкий ветерок шевелил гривы коней, а где-то вдалеке звучала вечерняя перекличка цикад. Маркета, осоловевшая от долгого дня, глядела вперед, провожая заходившее солнце. — Едь, дитя, — произнес Индржих.— Нас не жди. Но загляни перед сном к пани Житке. Повтори ей то, что поведала мне. Она поймёт. Маркета кивнула, и, толкнув пятками бока своей лошадки, умчалась вперёд. Они остались вдвоём, среди полей и густеющего зноя. Индржих поровнялся с Яном, их кони шагали вровень, привычно, подстраивая общий темп. Он бросил на Птачека короткий взгляд и, не раздумывая, протянул руку — осторожно, будто боялся спугнуть — и взял того за левую ладонь. Ян не отпрянул. Серебряное кольцо отливало в закатном свете, холодное и тёплое одновременно. Индржих провёл по нему большим пальцем, словно касался не металла, а чего-то хрупкого, ценного. Он прокручивал его медленно, как прокручивают молитвенные чётки, вспоминая — события, чувства. Огонь свечей. Шорох льна. Рука в руке. То был их обряд, не признанный, не освящённый, но истинный. И серебро на пальце напоминало — всё это было. Всё это есть сейчас. — Прости, — тихо произнёс Ян, не отрывая взгляда от дороги, по которой их кони шагали бок о бок. — Утром… я был не в себе. Звучал, наверное, как обиженная жена, которую муж больше не хочет. Индржих вмиг рассмеялся, открыто и громко. — Что за вздор, мой господин? — выдохнул он, всё ещё улыбаясь. Ян настороженно скосил глаза в его сторону. Индржих не стал замалчивать чувств, не стал смягчать правду. Его голос был мягок, но не робок: — Бывает, ты просто стоишь в полутьме нашей спальни — растрёпанный и босой, ещё не до конца проснувшийся — и мне становится так отчетливо ясно: я не один. Ты рядом. Дышишь во мне. Живёшь под кожей. Ты — внутри, Ян. Бастард говорил, будто тянул за нить, идущую из самого сердца. — Иногда, клянусь, я теряю границу: где кончаюсь я и начинаешься ты. Ян молчал, его уши вспыхнули, как на зимнем морозе. Он сжал поводья чуть крепче, пытаясь скрыть внезапно накатившее чувство. Но прежде, чем шляхтич успел подобрать слова, Индржих заговорил вновь, уже тише: — И это больше, чем плоть. Давным-давно перестало быть просто телом. Ты знаешь. Птачек кивнул — еле заметно. Усмешка тронула его губы, но глаза выдавали нечто иное. В них не было насмешки, только оголённая, почти беззащитная нежность. — А про твой живот… — начал Индржих с лёгкой насмешкой, но его голос быстро стал серьёзным. — Я не о красоте тревожусь. А о тебе. Ян приподнял бровь, уже готовый парировать, но не успел. — Шляхта часто умирает не от меча в бою. А на перинах, страдая подагрой и дурным сердцем. Среди подушек, воняя вином и немытой кожей. Индржих помолчал, ветер шевельнул его редевшие волосы. — А я хочу, чтобы ты жил долго. Чтобы был рядом. Со мной. Ян сморгнул пару раз. Будто пытаясь убрать пыль с глаз. Но то были иные крупицы. — Так просто я тебя не отпущу, — негромко, но бескомпромиссно закончил Индржих. Птачек натянул поводья, пытаясь скрыть улыбку, что предательски мелькнула на губах. — Ты неисправим, Индро, — пробормотал он, приглушенно, мягче, чем обычно.— А я уж было собирался спорить. Сетовать на твою седину, возмущаться вечно ноющим коленом. Шляхтич бросил на спутника лукавый взгляд — тёплый, чуть насмешливый, как в те дни, когда охота только начиналась, а день уже казался хорошим. Индржих фыркнув. — Седина, знаешь ли, не от меня зависит. А вот колено… Бастард прикусил фразу, словно её конец мог быть слишком тревожным для пана. — Ты помнишь, когда то случилось, — проговорил он.— Гинце уложил меня в грязь, будто это я был оруженосцем, только взявший меч в руки. Кто бы мог подумать, что в нём уже столько силы? Ян гордо приподнял подбородок, вспоминая первую победу сына. Он видел перед собой того юнца, что ещё недавно таскался за ним по двору, ловя каждое слово, а теперь — воина, чья рука крепко держала клинок. Но эта гордость вмиг сменилась тенью печали. Ян молча кивнул, уводя взгляд. Последнее письмо от Гинце пришло две недели назад. Где он теперь? Что с ним? Сыт ли? Здоров? Достаточно ли у него грошей, друзей? Есть ли крыша над головой? Мысли сгустились, но Ян не дал им накрыть себя с головой. Глубоко выдохнув, стряхнул тяжесть тревог, и снова посмотрел на Индржиха, возвращаясь в тёплый вечер рядом с тем, кто был ему ближе всех. Когда они въехали во двор, лошади, усталые, но послушные, сами шагнули к конюху. Мужчины передали поводья, а затем, не говоря ни слова, двинулись в сторону покоев, принимая молчаливую тишину замка после долгого дня. — Подать панам ужин? — служанка склонилась в низком поклоне. Ян открыл было рот, но Индржих жестом остановил. — Нет, Дорота. Ты на сегодня свободна. Девушка кивнула, и исчезла в темноте коридора. Когда дверь затворилась, и тишина стала плотнее, Индржих подошёл к Яну и, молча, снял с него плащ, затем — пояс с мечом, поножи. Всё это складывал рядом — в порядке, к которому привыкли их руки. Ян помог рыцарю стянуть кольчужный ворот. Металл звякнул, коснувшись края стола. Взяв влажную ткань, пан провёл ею по лицу Индржиха — по щеке, по шее, по впадине возле ключицы, смывая пыль, возвращая ощущение свежести. Когда он закончил, Индржих коснулся его руки. Поднял взгляд. А потом, не спросив и не предупредив, притянул ближе. Касание губ было лёгким. Не поцелуем страсти. Но В нём звучало иное: «я здесь» и «я твой» — то, чего Индржих не сказал вслух. А Ян, не отвечая словами, вложил в прикосновение: «я счастлив. И благодарен». Всё это — без единого звука. Только замерший воздух между ними, да медленный выдох, уже ставший общим.