Миланские страсти: любовь, адреналин и черный список

Сяо Чжань никогда не думал, что быть женатым на Ван Ибо — это как подписаться на американские горки с подпиской на пожизненный абонемент. Любовь? Да, безусловно. Страсть? Как вулкан. Но стресс? О, это было отдельное искусство, которое Ван Ибо доводил до совершенства с изяществом каскадера, прыгающего с небоскреба без страховки. Когда Ибо объявил, что едет в Тибет снимать документальный фильм о ледниках, Чжань только закатил глаза и сказал:  —Только не умри там, ладно? Он привык к безумным идеям мужа — гонки, мотоциклы, прыжки с парашютом, — но ледолазание на высоте пяти тысяч метров? Это был новый уровень. Чжань даже пошутил, что если Ибо упадет в какую-нибудь ледяную трещину, он не станет его вытаскивать — слишком холодно. Но в глубине души он волновался. Сильно. И не зря. За три недели съемок Ибо умудрился заработать пять приступов высотной болезни — от головокружения до тошноты, — а кошки для ледолазания, которые он сам же хвалил как "лучшее снаряжение в мире", подвели его на втором подъеме. Он поскользнулся, повис на веревке и чуть не сорвался с ледяной стены. Об этом Чжаню рассказал оператор команды в паническом голосовом сообщении, пока Ибо, как ни в чем не бывало, пил чай в базовом лагере и смеялся над "мелочью". Чжань тогда чуть не швырнул телефон в стену. Когда Ван Ибо наконец вернулся в Пекин, Сяо Чжань встретил его у порога с лицом, которое могло бы заморозить Тибет заново.  —Ты выглядишь как труп, — бросил он, скрестив руки. — В больницу. Сейчас же.  Ибо попытался отшутиться, мол, "я в порядке, просто немного устал", но Чжань был непреклонен. Он лично отвез его в клинику, где врачи подтвердили: истощение, легкая гипоксия, и "господину Вану лучше отдохнуть пару недель". Ибо только фыркнул, но под взглядом Чжаня сдался. Чжань думал, что на этом приключения закончатся. О, как же он ошибался. Через два дня ему пришлось улететь в Милан — неделя моды, показы Gucci и Tod’s, контракты, от которых нельзя отказаться. Он оставил Ибо с четкими инструкциями: —Лежи. Отдыхай. Не делай глупостей.  Ибо кивнул с ангельской улыбкой, которая должна была насторожить Чжаня, но он был слишком занят, чтобы копаться в деталях. Милан встретил его дождем, толпами фотографов и запахом эспрессо. Чжань обожал моду — это была его стихия, где он чувствовал себя королем. Но в этот раз он не мог расслабиться. В голове крутились мысли об Ибо: как он там, ест ли нормально, не сбежал ли из больницы? Он писал ему каждый вечер, получая в ответ либо смайлики, либо короткие "всё ок". Чжань почти поверил, что муж ведет себя прилично. До показа Gucci оставалось несколько часов, когда его телефон завибрировал. Сообщение от ЯнЯна, менеджера Ибо:  Чжань-гэ, он собрался на гоночную трассу. Говорит, что тренировка ему нужна для души. Я пытался остановить, но ты его знаешь.  Чжань замер посреди примерки, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Гоночная трасса? После высотной болезни? После больницы? Этот человек был ходячей катастрофой. Он набрал Ибо. Один гудок. Два. Три.  "Абонент занят" . Чжань скрипнул зубами, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с обидой. Он дал ему всё — любовь, заботу, даже чертову больницу! А Ибо? Ибо снова выбрал адреналин вместо здравого смысла. В порыве эмоций Чжань открыл вичат и добавил номер Ибо в черный список. Хватит. Пусть сам разбирается. Сяо Чжань появился на показе Gucci в Милане, словно воплощение сдержанной элегантности и магнетической харизмы. Его фигура в темно-бордовом костюме — идеально сидящем пиджаке с кожаными вставками и слабо расстегнутой красной рубашкой под ним — приковывала взгляды. Ткань костюма отливала глубоким, почти бархатистым оттенком, подчеркивая его стройную осанку и уверенную походку. Черные ботинки и цепочка на шее добавляли нотку дерзости, гармонично балансируя с классическим стилем. Его волосы, аккуратно уложенные, слегка спадали на лоб, придавая образу легкую небрежность, а взгляд — острый и проницательный — скользил по залу, будто он оценивал каждый шов и каждый взгляд в свою сторону. Сидя рядом с Анной Винтур, Сяо Чжань держал лицо, как и подобает звезде его калибра. Его поза была безупречной — спина прямая, руки слегка опущены, одна из них небрежно касалась колена. Даже в гуще шума и вспышек камер он сохранял ту ауру спокойствия, которая так ценилась в мире моды. Однако те, кто знал его ближе, могли заметить легкое напряжение в уголках его губ и холодный блеск в глазах — следы внутреннего урагана, который бушевал из-за новостей о Ван Ибо. Несмотря на это, он оставался безупречным, как будто каждая деталь его внешнего вида — от безупречного кроя костюма до уверенного наклона головы — была продумана, чтобы скрыть бурю эмоций внутри. Он держал лицо, как и всегда, но внутри бушевал ураган. Каждый миг был как выстрел: "Как он мог? Как он посмел?". Обида душила его сильнее, чем цепь на шее. Он представлял, как Ибо гоняет на трассе, смеется, машет рукой стаффу, и совершенно не думает о том, как Чжань места себе не находит. Это было предательство. Ну, почти. Следующие два дня прошли в тумане. Показ Tod’s, интервью, бесконечные улыбки для камер. Чжань не снимал блокировку с номера Ибо — гордость не позволяла. Но каждый раз, когда телефон вибрировал, он невольно надеялся, что это каким-то чудом будет он. Не было. Только работа, работа, работа. Утро третьего дня в Милане началось с привычной рутины: кофе, йога, попытка не думать о муже. Чжань только вышел из душа, когда в дверь номера постучали.  "Завтрак", — подумал он, накидывая халат. Открыл дверь — и замер.  На пороге стоял Ван Ибо. В кожаной куртке, с растрепанными волосами и огромным букетом пионов в руках. Его любимые цветы. Чжань даже забыл, как дышать. — Ты что тут делаешь? — выдавил он наконец, стараясь звучать холодно, но голос предательски дрогнул. Ибо шагнул ближе, протягивая букет. Его глаза блестели — то ли от усталости, то ли от чего-то еще. — Я облажался, Чжань-гэ. Прости. Я не должен был... ну, ты понимаешь. Трасса — это было глупо. Я просто... хотел доказать себе, что могу. Но я не подумал, как ты будешь волноваться. Чжань скрестил руки, глядя на него сверху вниз. Он хотел сказать что-то резкое, вроде "ты всегда так делаешь" или "мне надоело", но слова застряли в горле. Ибо выглядел искренне виноватым, а эти чертовы пионы пахли так сладко, что кружилась голова. — Ты летел через полмира, чтобы сказать мне это? — спросил он, смягчаясь против воли. — Нет, — ухмыльнулся Ибо, делая еще шаг. — Я летел через полмира, чтобы сделать вот это. Он бросил букет на столик у двери, схватил Чжаня за талию и притянул к себе. Чжань успел только ойкнуть, прежде чем его губы накрыли поцелуем — горячим, жадным, с привкусом отчаяния. Это было как взрыв, как если бы все их ссоры, обиды и страсть сжались в одну точку и рванули одновременно. — Ты невыносим, — прошептал Чжань между поцелуями, но руки уже сами тянулись к пуговицам куртки Ибо. — Знаю, — выдохнул тот, срывая с него халат. — Но ты же меня любишь. Номер в Милане превратился в поле битвы страсти. Ибо был как ураган — быстрый, резкий, неудержимый, а Чжань отвечал ему с той же энергией, будто хотел одновременно наказать и простить. Они рухнули на кровать, сметая подушки и простыни, и каждый стон, каждый рывок был как разговор без слов.  —Ты меня бесишь.  —Я знаю.  —Не делай так больше —Обещаю.  —Я тебя люблю.  — И я тебя. Кровать скрипела, как будто жаловалась на их напор, а за окном Милан продолжал жить своей размеренной жизнью, не подозревая, что в этом номере два человека заново склеивали свои сердца. Ибо шептал что-то бессвязное — то ли извинения, то ли признания, — а Чжань кусал его за плечо, оставляя следы, которые потом будет разглядывать с тайной гордостью. Когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, среди смятых простыней и лепестков пионов, которые каким-то чудом оказались на полу. Чжань повернулся к Ибо, провел пальцем по его скуле и тихо сказал: — Если ты еще раз так сделаешь, я тебя убью. Ибо рассмеялся, притягивая его к себе. — Договорились. Но только если ты перестанешь меня блокировать. Я чуть с ума не сошел, когда не мог до тебя дозвониться. Чжань фыркнул, но спрятал улыбку в его шее. Может, Ван Ибо и был катастрофой на двух ногах, но это была его катастрофа. И, черт возьми, он бы не променял её ни на что другое.