Всё пучком

      — Всё пучком, — выдаю на автомате.       Это такой универсальный ответ на вопрос «чё как»? За рубежом вопрос этот задают, как правило, из вежливости. Но для пацана в Люберцах всё и всегда должно быть устремлено в нужном направлении. Особенно если ты из восточных Люберец, а не западных-пидорских. И суть даже не в том, что там каждый второй — любитель подержать кореша за агрегат. Так-то я сам любитель подержать кореша за агрегат... Был бы агрегат. И сговорчивый кореш.       Эх, блядь, нет ничё лучше крепкого, сильного, длинного, бьющего по губам члена. Впрочем, оставим в покое причиндалы. Пацан не только ими красен.       — Да ты весь фиолетовый! — выкрикивает Полинка на ультразвуке. От такого сопрано обычно стёкла взрываются. Может её с собой потаскать по гаражам? Приохотить к нелёгкой воровской жизни: научить диски откручивать, шины таскать.       Ай, не варик. У неё ж маникюр.       — Так, Стёпа, заканчивай с теми дебилами по злачным местам таскаться! А то я матери всё про твои темки расскажу, — угрожает Полька — руки в боки — напирает на меня своими гигантскими сиськами.       Сиськи у неё и впрямь зачётные — пацаны только о них трындят — я уже заманался эту оперу слушать. Но есть у медальки и обратная сторона. То, что топорщится, не всегда суть признак силы. Чаще даже наоборот. Не всё то золото, короче. Вот и у Полинки так — от кавалеров отбоя нет — но какие невыносимые муки ей приносит необходимость таскать такое вымя — знаю лишь я, и я же огребаю, когда у неё эстрогены шалят.       — А ты заканчивай короткие юбки натягивать. Меня заебало зубы пересчитывать, когда очередной конч про тебя хуйню мелет. Я не стоматолог, Поль, и мои инструменты изнашиваются, — в качестве подтверждения задираю ладони и шебуршу пальцами в воздухе. Сеструха, недовольно дуя губки, внимательно следит за моим фокусным вступлением — я трясу пальцами, как колышущейся осокой в поле, затем двигаю ими в её сторону волной, а под конец в нежданчик хватаю её за грудь.       — Идиот! — она бьёт меня по морде рефлекторно. Слабенько так. Ну, за дело. Я шиплю. Ну, для вида. Она испуганно отдёргивает руку, умилостивляясь: — Ой! Извини... Хотя сам виноват!       Удар у неё слабенький, но челюсть всё равно пронзает боль.       Всё из-за западных гондонов.       Их шайка, во главе с калекой хреновым, вчера нас перехватила у торгового центра. Накидала оздоровительных лещей, а потом выгрузила у подлеска. Мы тыщу лет обратно тащились: пешком, на попутках, все задубели, пересрались.       Чтоб их! Ещё и бабло отжали. Самые настоящие пидоры. Скорей бы старшаки их уже щеманули, и всё.       — Кстати, — внезапно вспоминаю кое-что, когда сеструха возвращается к своей изначальной миссии: собирает в крохотную лакированную сумочку бабские приблуды. И как туда только вся эта куча говна помещается? Я мельком сопоставляю размеры её авоськи — десять сантиметров на двадцать — и количество косметики и прочей херни, ждущей утрамбовки на трюмо. Ей понадобится пакет, чтобы всё это унести. — Как там Лёха?       — Лёха который мой Лёха? — переспрашивает малая.       — Ну да, да, он самый, — хмыкаю.       «Её Лёха» уже давно не её так-то. Этот пассивный крендель за мной полгода таскается. Как банный лист к жопе приклеился, а мечтает лишь об одном — чтоб я его хорошенько натянул.       Не было бы никаких проблем, если бы он мечтал натянуть меня. И если б ещё повыше был. Хотя бы на пару сантиметров. И чуточку брутальней, чтоб щетина, волосатые пальцы рук, вот это всё. А то так он чисто мимо кассы, запасной, на чёрный день, вроде того. И проблем от него дохуя. Вон — западные дружки его покрывают. Хуй теперь это дерьмо разрулишь. Может, уебать его каким-нибудь тяжёлым предметом, чтоб он забыл маршрут до моего падика?       — А он в Москву переезжает, — огорошивает Полинка, прерывав мой внутренний консилиум.       — То есть как?       Я вроде рад, что всё само собой разрешится, но и не особо-то доволен. Кто вообще будет доволен лишиться своего воздыхателя? Пусть поднимет руку. Я в него харкну.       — Да вот так, — она пожимает плечами, закидывая ключи в сумочку. И это последнее, что туда в принципе помещается. — Он умный, не то что ты. Понимает, что в этой дыре нет жизни. Нормальной, Стёп.       — Ой, не гони, а, — цокаю, да погромче.       — Ла-адно, — без особого энтузиазма тянет Полина и достаёт помаду. — Всё, я полетела. Вечером вернусь. Если что, в холодосе гуляш. Можешь доесть.       — Без тебя знаю.       Полинка медленно оборачивается, закручивает помаду и отставляет в сторону.       Почмокав губами, чтоб грамотно распределить гигиеничку по контуру, она подкатывает ко мне; кладёт руку на мою грудь и резко сжимает пальцы на воротнике, рывком заставляя наклониться до её уровня.       — Гуляш в холодосе, — повторяет она шёпотом, лукаво ухмыляясь. — И вытащи мои боди из сушилки, — губами касается щеки, отклеивается с оглушительным «муа» и как карликовая козочка скачет на выход.       Дверь за ней захлопывается по инерции. Цокот её каблуков доносится даже сквозь стены этой развалины.       Такие девчонки, как моя сестра — сущий кайф, и именно такие являются нектаром и амброзией пацанского рациона. Особенно в сочетании с «Клинским» и «Абсолют».       Мне многое известно о местном меню, и о местных предпочтениях, и о бабах в целом, хоть и не по моей воле, тоже.       Так-то, я даже пытался соответствовать установленным нормам морали. Какое-то время. Но потом забил. Живём же раз, так?       Для меня определение «прёт не по-детски» — достигается иным путём.       Оставалось лишь надеяться, что Полинка об этом не знает. Может, догадывается, но не знает наверняка.       Закрыв дверь на все замки, я растворяюсь в тишине прихожей. Просто жду... сюрприза от сестры, или матери, которым нравится съебаться, чтобы вскоре явиться за каким-нибудь забытым ништяком. Но шагов на лестнице больше не слышно. И сообщений от матери, что та закончила рано и уже мчит домой, тоже не приходило.       Выждав ради приличия пару минут, я направляюсь в ванную, по пути хватанув оставленную Полинкой косметичку: вся та бесполезная хрень, которую ей не удалось разместить у себя в сумочке — мой криптонит.       Когда я остаюсь один, всё вокруг ставится на паузу. Мир озаряется яркой вспышкой света, я ищу в отражении зеркала изъяны своей кожи, и под Бритни Спирс щекочет мою патлатую голову густой и тёплый ветер фена, пахнущий гарью. Потому что ни мать, ни Полинка волосы не сушат. Вот и не обновляют старенького прогоревшего чувачка. Лишь я им пользуюсь, чтоб уложиться: корни обязательно приподнять, добавить сухого шампуня для объёма, вытянуть пару прядок по бокам, будто я только что слез с члена, чтоб спадали на лоб, а остальное добро в пучок.       — Оу, детка, одна здесь? — манерно произношу, как последний самец на планете Земля, тыча расчёской в зеркало.       Затем резко меняю позу, строя из себя благородную девицу:       — Ну, как видишь, — и снова меняю, и тон, и положение тела. Прям в моменте.       — Что насчёт двух больших и мужественных болтов в зад и в перёд?       — Ах, не думаю, что я к такому готова.       — А ты не думай. Ты бери в рот.       — А! — кладу руку себе на макушку. — О! — и резко давлю, сгибаясь пополам. — Оа-оа-хва-ха-ха-ха! — ржу скорее с ситуации, а не сцены, выпрямляясь обратно.       Всегда оттягиваю момент, со знанием дела и до последнего — чтоб так паскудно и стыдно не было.       В моих руках оказывается палетка теней, уже как сотни лет просроченная по всем срокам годности. Вроде бы ей Полька ещё в средней школе пользовалась. Да не суть важно. Лишь бы не ослепнуть от них.       Я опускаю палец в чёрную, растрескавшуюся ямку, вожу по кругу, набирая пигмент. Меня штырит, в хорошем смысле, от процесса. Я могу заниматься этой хернёй часами, пока каждая стрелочка не будет симметрично устремлена вверх, а карандаш для губ не заполнит контуры: галочка на верхней, горизонталочка на нижней, соединить все линии между собой, потом растушевать, подобрать помаду посветлей, чтоб акцентировать внимание на рабочем язвительном рте.       Любой кайф всегда состоит из нескольких фаз. Самый долгожданный момент — приход: когда торкает.       Я открываю сушилку и запускаю руку внутрь, вынимая боди в тон коже. Издалека в таком Полинка кажется до срамного нагой. Но на мне, если честно, эта тряпка смотрится лучше.       Сбросив с себя футболку и опустив треники вместе с боксёрами, я нетерпеливо вылезаю из штанин. Ставлю ногу на бортик ванной — разглядываю торчащие волоски, светлые, короткие, но раздражающие.       Зато у меня почти нулевая волосистость с задней стороны голени. Полинка вечно ноет, что ей не повезло, а мне и ноги брить не надо — сам по себе гладкий, как младенец. Зато пацаны летом ржут, что я какой-то полированный. Ни туда, ни сюда. Ебаное междометие.       Встряхнув пару раз боди, я быстренько залезаю в него, стараясь не попортить причёску, и застёгиваю кнопки сзади. Член отлично укладывается в прилегающий отрезок ткани снизу. Только в жопу тонкая ниточка впиливается, как лобзик в брусок дерева.       С задницей у меня не всё так однозначно: чё-то есть, ну, плюс-минус. Но всё равно не то. Нет перетекающих форм. Тело чёткое, прямое, негибкое. С одной стороны, и так неплохо, а с другой — чувствую себя не на своём месте. Я как шампень, оставленный на полке со светлым нефильтрованным в пивмаге. И я должен всеми силами пузыриться и сиять, чтоб какой-нить колдырь, завалившись туда с бодуна, окосел, ошизел, ткнул пальцем в бутылку и булькнул: «О! Мне вон ту. Красивенькую».       — Чёрт, — цокаю, замечая, что телефон начинает вибрировать от сообщений. — Не успеваю, — я мягкими, но уверенными похлопываниями наношу пудру кистью на лицо, пытаясь скрыть свежие следы драки. Хочу ещё немного подмазать круги под глазами, а то от недосыпа выгляжу как чепуха, а не чувиха. Но не успеваю. Мобила вспыхивает ярким светом и начинает требовательно плясать на стиралке, когда Серый кидает запрос на видеозвонок. — Твою мать! — я захлопываю пудру и бросаю в раковину, хватаю мобильник и с грохотом несусь в свою комнату. — Твою мать! Твою мать! Твою ма-атьтвоюматьма-ать! — ёмкая словесная конструкция сливается в единую субстанцию отчаяния.       Я пинком сбрасываю с кровати груду своих шмоток и ставлю телефон на стол таким образом, чтобы он держался горизонтально, откинувшись на полные бутылки пива сзади, но и не скатывался, благодаря лежащей книге спереди.       Только после этого я жму по зелёной кнопке, принимая вызов.       — Привет! — низеньким, почти девичьим голоском здороваюсь я, продолжая суетливо подпирать телефон. — Прости, сладкий! Дай мне секунду. Я вся в мыле! Ты всегда такой внезапный и неожиданный, и желанный!.. Упс!       Из динамика доносится бархатный мужской смех, от которого у меня по ночам член как секундная стрелка часов встаёт на двенадцать.       Я слегка смущённо пячусь и плюхаюсь на кровать, поправляю руками волосы, оттягиваю натирающую лямку боди в сторону.       — Привет, Сирень.       У каждого пацана есть имя с фамилией, правда, их не помнит даже участковый. А ещё есть кликуха. Кликуха — это судьба. Погоняло даётся раз и навсегда, и ничего ты с ним не поделаешь. Кликуха — не партак, марганцем не свести. Это оттиск кармического пути. Пацанский крест. Всё просто, если разобраться.       — Привет, Серёжа, — повторяю спокойней, глядя на маленькую иконку, в которой виднеется только его фотография. Мне нравится, как мэтчатся наши имена. Это даже романтично как-то, что ли.       — Как дела?       Я поджимаю губы, задираю обе руки и каким-то образом выдыхаю смешок ртом и носом одновременно. Слегка шлёпаю себя по коленям, выдавая привычную фразу непривычным, но правильным тоном:       — Да всё пучком.