Чужая жизнь

Цепочка бессмысленных мыслей прервалась громким голосом Калеба. Габриэль не обернулся, но прислушался из толики любопытства и необъятной скуки — мыть кофе машину в абсолютной тишине, как бы сильно он ту не любил, пожалуй, сводящая с ума пытка. Обращался Калеб к кому-то с кем, вероятно, говорил по телефону — разобрать ответы собеседника Габриэль не мог, да и несильно хотел, но смысл возмущений Калеба ему тоже особо понятны не были. По повторяющимся фразам: «совсем ничего?», «никто?», «даже они?» стало понятно, что Калебу в чём-то отказали. Габриэль недобро усмехнулся. Сочувствие смелым незнакомцам было почти личной обидой, небось его нелюбящий отказы босс пристроит народ в кафе в качестве наказания. Злорадство, однако, затаилось в оскале — Габриэль повернулся к стойке, положил голову на локти и стал наблюдать за взвинченным Калебом. Он не мог назвать себя садистом, но прямо сейчас чужое, уставшее, недовольное, почти отчаянное выражение лица, нервные шаги и почёсывание шеи, где уже образовался красные след, приносили самое что ни на есть удовольствие перед чужими страданиями. — Не отчаивайся, я что-нибудь придумаю, — закончил Калеб диалог, отключил звонок. Вздохнул и повернулся к Габриэлю. Заинтересованность и сочувствие к чужим проблемам, очевидно, на его лице не отразились, но Калеб лишь на секунду поморщился, сдержавшись от язвительного комментария. А вот это уже интересно. — У тебя случайно нет знакомых музыкантов? — спросил он с такой надеждой, что Габриэль невольно задумался решил ли Калеб бросить свою карьеру поп-айдола. — Хнычет прямо передо мной. — Я серьёзно, — отмахнулся Калеб, — не певцы, а те, кто умеет играть на инструментах, — замешкался прежде, чем добавить, — желательно на пианино. — Нет, — ответил Габриэль спокойно. Пальцы прижались к ладоням в попытках отогнать фантомное ощущение клавиш под руками. — Ты уверен? — заглянул Калеб, состроив щенячьи глазки. Странное зрелище, Габриэля оно не зацепило, — это всего на один вечер. Я готов лично заплатить немаленькую сумму. Мысль промелькнула сама собой, Габриэль моментально попытался её отогнать, но этого секундного размышления хватило, чтобы Калеб выхватил в его реакции возможность. — Это очень важный вечер для моего друга, его единственный шанс доказать родителям, что он и его идеи стоят всех вложенных средств. В его ресторане должна была выступать труппа с живой музыкой, но по несчастным обстоятельства двое из участников попали в аварию и не могут прийти, а остальная часть не готова выступить без них. — Какая трагичная история, — равнодушно прокомментировал Габриэль, но взгляд отвёл. В приглушённом свете кафе его замешательство, особенно так близко, легко было бы разглядеть. Чужие амбиции и неудачи его не касаются, это факт. Почему же тогда так задело? — Я готов подменить солиста, неплохо играю на гитаре, но пианист… — У меня нет для тебя пианистов, спроси у Евы, — раздражённо ответил Габриэль, потянулся к стаканам — чистым, он протирал их час назад, но руки срочно нужно было чем-то занять. — У неё тоже нет, — удручённо выдохнул Калеб. Опустил голову на предплечья, видимо, раздумывая, что делать с ситуацией. Тишина снова давила на мозг, подначивая идти мысли в неправильном направлении — куда-то в сторону воспоминаний: тусклых, пропитанных пустыми надеждами и никчёмным ожиданием признания, детской наивностью и желанием доказать, что он — Габриэль, стоит чего-то бо‌льшего, чем его обозначили. Он не пустое место. Это не было сочувствием к неизвестному другу Калеба. Возможно, подобие мести в желании согласиться, возможно, желание заглянуть в успех чужой жизни — совершенно другой — жизни, которой Габриэль мог бы дать шанс не затеряться в ненависти к собственной никчёмности, неуспехе и неудаче. Калеб поднял голову, внимательно его рассматривая. Что он хотел увидеть? Что он мог увидеть? Габриэль посмотрел в ответ. Прямо в глаза. Радужка карих блеснула, словно, получила долгожданный ответ на вопрос. — Сколько ты готов заплатить? — начал издалека, искал поводы не согласиться, последнюю возможность не вляпываться в то, что возможно не стоит внимания. То, чего уже не изменишь в собственной жизни. — Сколько угодно, лишь бы ты согласился, — тихо сказал Калеб. На раздражённый взгляд улыбнулся. — Ты пожалеешь об этом, — предупредил Габриэль, возможно больше обращаясь к самому себе. Месть людям, которые этого даже не увидят во всех смыслах этого слова — глупость. Его поведение — детское, обиженное, и тем не менее даже в этом глупом поступке можно найти хоть что-нибудь, стоящее внимания — попытка, нет, желание увидеть то, о чём он перестал мечтать слишком давно, но что до сих пор преследовало его удушливым шёпотом. — Нет, ведь это будешь ты, — ответил Калеб с какой-то странной интонацией. Какой бы смысл он не выкладывал в слова, зря сказал это с отголосками надежды. — Я делаю это не ради тебя. — Я знаю.