Prom queen

«Худшее, что он может тебе сказать – это нет» – утешал Хуа Чэна его приятель Се Лянь, похлопывая в тот вечер по широкому плечу и невинно улыбаясь. А как же, легко говорить, когда ты любимец публики, и никто не смеет тебе отказать из-за милого лица и больших светлых глаз. А у Хуа Чэна всё наоборот: у него хмурое выражение и тёмные бордовые зрачки, и все считали его странным. Правильно считали, наверное, но он не фрик, просто отличался от остальных, не сливался с толпой. Он, в отличие от своего друга, если его можно было назвать таким словом, – не то, чтобы Хуа хотел заводить друзей или типа того, – не пользовался популярностью, не был узнаваем в узких школьных коридорах, и рукой приветливо ему уж точно не махали. Вспоминая свои обычные прогулки для осматривания территории, как собака, которая её помечала, обычно все стремились держаться подальше, не разговаривать и не поднимать взгляд. Люди странно пугались его, даже если не знали имени, просто знали, что да, это тот самый высокий длинноволосый брюнет с красными глазами, странной одеждой и надменным взглядом, которого нужно избегать. Интересно, значит, его обсуждали? Как много голосов шептало на чужое ухо, что он – самая привлекательная угроза обществу? Впрочем, не так и важно. Неважным Хуа Чэн считал и то, что в последний год старшей школы, в отличие от остальных, не завёл себе никого близкого, хотя, казалось бы, это следовало отдать волнению. Лишь Се Лянь относился к нему доброжелательно, и то потому, что хорошо он относился буквально ко всем, считая, что и безобразного монстра можно исправить. Ну, и тот такой же мрачный чувак из параллели оказался неплохим собеседником, также во всём чёрном и с лицом перманентной обиды на весь мир, которое становилось попроще только после выпивки. Хэ Сюань, вроде? Кратко просто Хэс, поэтому и полную форму имени забыть легко. В любом случае, с ним Хуа разговаривать совсем не собирался, пока тот не вернёт долг за последнюю неудачную попойку за чужие деньги. Угадайте, за чьи! Хуа Чэну и не нужны друзья, у него есть и дела поважнее. Например, учёба, подготовка к мероприятиям и прочая бесполезная херня, которая стала такой мелочной и пустой ровно в миг, когда Се Лянь отчитывал в серый будний день какого-то оборванца на весь коридор. Тот хмурился и не ограничивался в матах, пока знакомый сохранял относительное равнодушие, пытаясь отчитать за что-то, как случайного шкета, хотя, судя по виду, он был одногодкой. Всегда Хуа Чэна поражала удивительная черта Се Ляня, которая обывателю заметна не сразу: поражала в том смысле, в котором могла, потому что Хуа уже ничему не удивлялся, только находил факт любопытным. Лянь мог в лицо улыбаться сладко и нежно, говорить мягко и спокойно, а в голове проклинать человека и желать ему сдохнуть поскорее. И что ему мешает, репутация? Хуа давно насрать на неё, он сам её разрушил своей прямолинейностью и не заметил. Но ещё больше ему понравился новый человек, который вырывался, злился и почти что кусался, пока его ругали за попытку сбежать из школы во время урока, слезая со второго этажа: как выяснилось по монотонному монологу, почти получилось, если бы не решётки. Да тут жёстче, чем в тюрьме, оказывается. Хуа Чэн сразу после скандальной сцены подошёл к приятелю и спросил. – А это...кто? Что за ссора без драки? Поинтересовался неформал с наклонностями шизика-панка, параллельно делая вид «мне совершенно плевать, для вида спрашиваю», даже если Лянь знал своего друга, как облупленного и ловко переводил такое выражение лица, как «меня зацепило хоть что-то впервые за много лет, расскажи всё, что знаешь». Он вздохнул и посмотрел на уже пустевшее место недавнего конфликта, выглядя явно уставшим. – А, да, это мой двоюродный брат Ци Жун. Учится здесь меньше месяца, в параллельном классе вместе с Хэ Сюанем. – непривычно, что эту рыбу называют полным именем. И на него жаловался он так часто, мол, этот идиот с нами в классе, какой кошмар? Ожидание против реальности, где реальность лучше. – Такой взбалмошный, вообще не знаю, как его угомонить! Всё время вытворяет чего-то, срывает занятия, прогуливает, первоклассников стравливает, хлеб из столовой ворует. Не брат, а ночной кошмар! А Хуа Чэну нравились ночные кошмары: они заставляли его тревожиться и бояться, соответственно, что-то чувствовать, а он так устал от тусклой пелены прошедших и грядущих дней, что даже пробовал быть в ментовке, пить крепкий алкоголь и нюхать клей за гаражами. Только эта дрянь вредила, а эйфорию давать перестало. Не торкает. И в тот день, когда он подошёл к Ци Жуну, чтобы сделать комплимент дырявому свитеру, джинсам до пола и серёжкам в острых ушах, Хуа Чэн был счастливее некуда: игра началась. Новая зависимость, новая страсть, новая фиксация. Как же стало легко дышать и прекраснее жить: и дни не тусклые, и жизнь свою ненавидеть не хотелось, и Ци Жун неохотно, но шёл на разговор. Хуа Чэн привыкал к этому сильнее, чем к любому наркотику, и даже не нужно было прятать покрасневшие зрачки и нос. Ци Жун творил вместе с ним всякую греховную херь, громко смеялся, терял всё подряд, наплевал на обучение, веселился и жил, как хотел. А ещё он был странно красивым: изумрудные сверкавшие глаза, тёмные пряди, острые зубы. Он был всем, чего Хуа Чэн когда-либо хотел, и дело даже не во всплесках адреналина в крови, когда они курили, сидя на исписанном небольшом подоконнике в школьной уборной, по которой как будто ураган прошёлся. Это была не влюблённость, а что-то намного большее: возможно, больная одержимость, и что с того? Разве что-то, связанное с Ци Жуном, могло быть здоровым? А потом всё перетекло в настолько плохое и неправильное русло, что об этом совсем никому нельзя было рассказывать: ни Се Ляню, который своим невинным видом вечно пытался вызвать смутное доверие, ни Хэсу, с которым они, выпивая, рассказывали все свои переживания до сущих мелочей, даже если им обоим было не так уж и интересно. Хуа Чэн не видел абсолютно ничего плохого, но, не сойдя с ума ещё окончательно, знал, что для людей это порицаемо и жестоко наказуемо, поэтому молчал так крепко, что даже в могилу не был готов взять этот секрет, а готов был похоронить его отдельно, где-то ещё глубже. Он думал, что имел право, потому что с детства отличался, а значит, законы особенным людям не писаны. Хуа Чэн слишком увлёкся своей игрушкой и перешёл все доступные границы, начал следить за Ци Жуном, контролировать каждое его действие. Ни один шаг не обходился без взгляда бордовых внимательных глаз, от которых решительно ничего не могло ускользнуть, – кажется, это замечали все, – ни один поход куда-то не включал высокий силуэт, который тихо и незаметно, почти тенью следовал по пятам. И, естественно, мониторились все сети, которые Ци Жун, к сожалению, вёл нечасто. Это немного усложнило задачу, но привело к нужной цели, и, путём несложных манипуляций и небольшого шантажа, а ещё упрашиваний его двоюродного братца, он знал о своём объекте обожания слишком много, но для Хуа – всё ещё недостаточно. Ци Жун же сам об этом совсем ничего не подозревал, и Се Лянь крайне переживал за него и нередко пытался переубедить своего друга: зачем тебе это, так нельзя, ты ему только вредишь и так далее. Однако Хуа Чэн давно не слушал, ему был ни к чему пустой трёп, нужно было переходить к поступкам. И в этом ему прекрасно помог надвигающийся выпускной в конце последнего учебного года. Вся эта бесконечная канитель могла бы казаться мучительно долгой со всеми вечными криками, издевательствами и конспектами, а серые будни скрашивал бы только алкоголь, если бы не Ци Жун. Вместе с ним, а если точнее, за ним, – на самом-то деле, они редко общались и особо не сблизились, возможно, эта лягушка даже имя его не запомнила, – все события текли быстро и оживлённо. Хотя бы потому, что любая обязанность или выполнение дел сопровождалось двумя мыслями: не такой важной, всего лишь «как хочется спать и не видеть никого» и предвкушением слежки за возлюбленным, наблюдения за каждым его вдохом с чуть потеющими ладонями. Чёрт возьми, ему так нравилось это чувство нездоровой влюблённости, что он был готов на всё, лишь бы это никуда не исчезло и не вернуло жизнь в изначальное скучное положение. Только не туда, только не обратно. Может, он и не любил его вовсе – просто получал электрический разряд от одного упоминания по всему телу, а сложный характер и желание идти против мира просто давало миру Хуа Чэна некую изюминку. Впрочем, откуда он мог знать, любовь ли это? Любят только адекватные, обычные люди, а такие, как он, могут только ненавидеть или обожать на короткое время, а потом остывать. В любом случае, Хуа прямо до потери пульса мечтал быть его партнёром на выпускном. Вся его голова забилась этой дрянью, да в таком количестве, что не выкинешь, да и незачем, впрочем, пока самого носителя всё более чем устраивало. Тот порой уходил в размышления и мечтал, как под какой-нибудь заезженный медляк они кружатся в танце где-то в укромном углу старого изношенного спортзала для занятий физкультурой. И слишком ждал, переоценивал себя, забывал, какой он по натуре – странный и никем не принятый, даже если вполне справедливо. Он особенно готовился к дню приглашения, выглядел максимально хорошо и полностью прописал сценарий с хорошей концовкой, где Ци Жун, совершенно не зная его, как человека, согласен на всё. Тот подошёл к нему в коридоре на перемене и отвёл недоумевавшего в сторону, оставляя на более личный разговор. Вот перед этим и Се Лянь сказал свою ободряющую речь, пытаясь поддержать уверенным тоном, тогда он тихим и бархатным голосом, смотря в ноги, пробурчал что-то про выпускной, и именно тогда же его безжалостно отвергли. Откуда у такого человека вообще взяться милосердию? – Серьёзно? Ты сейчас не шутишь? – кажется, поначалу и вправда не поверил своим ушам улыбающийся своими острыми зубами, как у акулы Ци Жун. Хуа захотелось сбежать, потому что ими же его точно укусят. – Мне? Идти на самый важный праздник в жизни с тобой?! Да я лучше жука съем, нет, сто жуков, чем даже за руку тебя возьму, чучело одноглазое! Не пробуй даже подходить ко мне. Ай. Грубо, как и ожидалось. Но от этого не менее неприятно. Ци Жуна нельзя было назвать обаятельным или очаровывающим каждого: наоборот, он был самовлюблённым нахальным ублюдком, и их с Хуа Чэном вся школа недолюбливала примерно одинаково. В этом Хуа нашёл некую отдушину, возможно, даже благословение судьбы, в которое он отчаянно верил, но Ци Жун нет. Он не был известным, популярным, захлёбывавшимся в приглашениях, но и геем тоже. Тот вообще людей презирал: а что ещё оставалось в ситуации, когда все тебя предали? Тем более, что Ци Жун как будто специально, в своём фирменном стиле отвечал на всё громко, чтобы все вокруг точно услышали этот позор и засмеяли Хуа Чэна, словно изначально к нему не относились, как к последнему фрику без чувств. Который ничего не ответит, ничего не скажет, только закусит губу и уйдёт, стараясь не становиться зачинщиком драки: за такое сразу отчисление. Впрочем, ему уже было откровенно насрать на все взгляды и язвительные смешки других, ведь он потерял нечто более важное и ценное. То, что придавало жизни хоть какой-то смысл, само отшило его и сказало больше никогда не подходить близко с таким отвращением, что Хуа Чэну самому стало дурно: неужели он настолько плохой? Противный, ужасный? Или это из-за его нетрадиционной ориентации? Хотя, наверное, влиял каждый фактор. Всё, что было в Хуа, не подходило и не нравилось никому. Просто потому что это Хуа Чэн, а не кто-то другой. По этой причине он будет стоять где-то вдалеке на торжестве, под громкую музыку с оглушающим басом из еле живых колонок пить шампанское из бокала и искать замыленными пьяными глазами Ци Жуна, чтобы увидеть его в чужой компании. Счастливого, надменного и хитрого – таким, как обычно. Не с ним. Никогда и не был бы с ним. Подходящая судьба для настоящего монстра. Именно тогда, похоже, внутри всё разорвалось, разбилось, сломалось. Сначала Хуа Чэну хотелось плакать, вытирая бледные щёки рукавом, потом – сломать кулаком ближайшую крашеную стену, злиться и крушить всё подряд, что попадётся под горячую руку. А потом, видимо, полное безумие. В таком состоянии Хуа не пребывал ещё никогда ранее, однако это и неплохо – все эмоции сгодятся, лишь бы были, правда? В голове созрел совершенно новый, идеальный план. Хуа Чэн чувствовал себя настолько отвратно, что его тошнило и мутило, как будто что-то внутри него плотно засело и не хочет покидать организм, больной, измученный плохим режимом и вредными привычками. Липкое, ледяное, склизкое и тёмное, которое пожирает изнутри органы. Хотелось исторгнуть эту сущность, выпустить с круглыми глазами и дрожащими коленями и навсегда забыть, как страшный сон, как самый ужасный кошмар. Но оно не уходило, подступало к горлу, как будто у глотки держали клинок, захватывало всё тело, от кончиков пальцев до мозга. Хуа Чэн знал, что это и есть часть его, в конце концов. Жажда убийства. Низшее, лишённое любой пафосности чувство, походящее на животный инстинкт. Хищник хочет есть – он охотится за жертвой. Хуа думал, что обойдётся, но его мания всё больше походила то на преследование, то на настоящую охоту, и Ци Жун ничего не замечал, не замечал до последнего момента: ему же лучше. Он думал, что это не вернётся. Но вернулось. И в этот раз противостоять стало абсолютно невозможно. Хуа Чэн – животное, и он сам себе об этом постоянно, с незавидной регулярностью напоминал, прочно закрепив в голове эту мысль, как неоспоримый факт. Убивают только звери, а люди – венец эволюции, они не занимаются подобным, они выше этого. Те, кто не способны выдержать эту участь своего рода, отправляются в клетки, так их к животным и приравнивают. Хуа совсем ничем не отличался, кроме того, что пойман не был: его грязной сущности это не отменяло. Он повторял это в своей голове снова и снова, как давно осточертевшая песня на заевшей пластинке, у которой текст всё не менялся. В это же время его холодные руки были почти по локоть в багровой крови, так подходившей его глазам, и они чуть подрагивали, но не останавливались. Хуа Чэн снова и снова наносил сильные, беззвучные удары немного ржавым лезвием, но таким же отточенным. Тот жмурился, как будто до последнего не хотел смотреть на написанную им же картину и бормотал себе под нос, кажется, даже искренне. Только этого мимолётного раскаяния никто не услышит.

– Я чудовище.

Я не могу сдерживать себя.

Я порочен.

Я достоин смерти, а не он.

Он должен был жить. Без меня.

Он был бы счастлив.

Я снова всё испортил.

Извини меня, Се Лянь. Я знаю боль потери, это не проходит быстро.

Извини меня, Ци Жун. Я так не хотел, я просто ужасно люблю тебя.

Извини меня, Господь. Я пытался следовать твоим заповедям, но они созданы для нормального человека. Не для меня.

Чувство тошноты наконец отступило, боль потупилась. Хуа Чэн посмотрел на результат, чего стоило это драгоценное облегчение. Его высокая фигура стояла в полутёмном подвальном помещении, а напротив, прижавшись к сырому углу, лежало неживое тело. Длинные волосы растрепались, лицо расслабилось, а глаза остались закрыты навсегда. Спокойное выражение никак не сочеталось с ссадинами, синяками и вспоротым животом. Его спокойствие стоило чужой жизни. Хуа Чэн ощущал и наслаждение, и вину одновременно: залитые бурлящей кровью внутренности приносили ему искреннее счастье, и это означало, что он окончательно отличился от остальных, и точка невозврата стала достигнута. И он не убил «кого-то». Он убил Ци Жуна, того, кого полюбил раз и навсегда. Хуа Чэн бегло осматривал труп и тяжело дышал, вздымая грудную клетку. А Ци Жун больше не дышал и никогда не сможет. Доволен ли он? С одной стороны, тот потерял любовь всей своей жизни, половину себя, а с другой... – Теперь только ты будешь моим королём бала. – оскалился Хуа Чэн, отводя взгляд. Ему одновременно и так хорошо, и так жаль, что он готов разорваться. Но теперь влюблённых больше ничего не потревожит: ни скорбь во всей школе, ни лицемерные слёзы незнакомцев. За сутки до того, как о его пропаже наконец начали беспокоиться, его одноклассники громко, с алкоголем и всеобщим праздником торжественно закрывали учебный год, и Хуа также не пришёл. Ци Жун не знал, что правила просты – живым или мёртвым, он проведёт день выпускного с Хуа Чэном. «Лишь мне не было всё равно, мой милый Ци. Именно поэтому ты останешься надолго со мной рядом, хочешь ли ты этого или нет.»