Виноватые

У Саши - нос мокрый от количества воды, изливающейся из под прикрытых век. И слёзы не прекращаются - они текут за все её пьедесталы. За пьедесталы, где она по ступенькам восходит, забирая бронзовую медаль со стойки. За пьедесталы, где помада, словно кровь по губам разметалась и глаза под пеленой. За пьедестале, где бедро предательски болит, когда голова направлена направо, а губы поджаты, наблюдая за золотой медалью европейского первенства, сжатой в руках у другой. У Саши - слишком, жутко, страшно опухшие глаза от всех жизненных промахов. Зелёная гладь на лице не играет подростковым максимализмом, лишь суровой реальностью и взрослой жизнью, когда по ночам она не понимает до чего дошла в собственной жизни. Каждую ночь её сжимают такие большие лапы, сгребают её в охапку, напоминающую больше тюрьму. Ей воздуха не дают от слова совсем. Она сама себе воздуха не даёт абсолютно. Ей слезы не позволялись. Не позволялись в детстве, не позволялись в закрытом номере Стокгольма, не позволялись с приходом Макара в её жизнь. Позволялись только с одним человеком, который так безвучно оставил её, почти что улизнул из собственной крепости, которую построил сам. Или это она улизнула? Да что уж там, её родной отец после олимпийских эмоций принимать домой не хочет. И ей плохо, плохо, плохо, трястись в гостиничном номере столичной гостиницы, объяснять плохие результаты на тренировках, существовать каждый день. Не жить, а существовать. И её приходится со дна вытягивать. Её необходимо вытянуть, поставить на ноги, крепко закрепить стопы, чтобы не падала, вновь со всех прыжков поднимать. Но с четверных не упадёт, характер поможет. И новый статус бьёт по плечам, когда Саша не хочет. Не хочет этого одеяния, не хочет этот штамп в паспорте, даже человека этого не хочет, не говоря про интимный план. Саша хочет в комфортную ей комнату, которая за несколько месяцев пребывания на другом континенте стала такой родной. Ту комнату, где золотые буквы выбиты над дверным проёмом, где скейтборды в ряд на полке стоят, где запах приятный, не заставляющий горло содрогаться на тошноту. Белая роза с каждым днем лепестки в кроваво-алый цвет превращает, когда они падают на землю и сгнивают также быстро как и клетки в организме двадцатилетней девушки. Ей вечера в закрытой комнате нравятся гораздо больше. Горячий напиток с плиткой молочного шоколада; игры в Майнкрафт, усаживаясь на колени, чувствуя как мягко её приближают ближе, словно дают выбор; детская раскраска, от которой собеседник закатывает глаза, а она весело смеётся; разговоры шепотом, когда его лицо находится в непозволительной близости. Нет, в этом не было никакого интима или животного желания заявить на неё все права, что делалось сейчас. В этом была, такая... любовь. Глубокая, пронизывающая пальцы, бившая слабым пульсом в висках и каким-то расслаблением внизу живота, легким теплом, но когда оно попадало внутрь, Саша чувствовала себя чуть ли не заколдованной, одурманенной, кем угодно. И эта любовь, которая рамки не ставила, которая все предложения лишь на рассмотрения ставила, которая в душе обволакивала, в омут втягивала, когда чуть ли не слезы такой щемящей нежности хлестать начинают, заставляя подушечки пальцев крепче сжимать чужую, пропитанную родным запахом, толстовку. И всё так... нежно, мягко, до безумия многогранно и глубоко, когда в Саше - новая Саша зарождается, когда русый, продумывая каждый шаг, её по новому направлению ведёт. И она иногда убеждена в том, что он любую её реакцию знает и в каждый момент чётко понимает, чем успокоить сейчас - дать в руки любимые цветы; надеть объемную толстовку, полюбившуюся ей почему-то больше всего из его гардероба; просто неспеша целовать тонкие, бледные от перенапряжения пальцы, обволакивая мягкими, слегка искусанными губами. Он правда с низов поднимает, со дна вытаскивает, обещая крепко за подмышки держать, пока она нормально на скользком льду устоять не сможет, и дышать горячим дыханием ей на ухо, не отпуская, мямлить что-то непонятное, пока вдруг для неё этот шёпот не окажется чем-то важным, что наконец удасться разобрать: - Ты же не уйдёшь из спорта? - Когда юноша ставит стакан молока на прикроватную тумбочку, смотря на неё с надеждой в голубых глазах и шепчет это таким протяжным голосом, что за душу берёт. - Я... я не знаю. - И обессиленная Саша, приведенная в его комнату после нескончаемых истерик, лишь мямлит это слово каждый день на любой вопрос. - Я не хочу чтобы ты уходила. - И вновь это подползающее к ней движение, когда его костяшки слегка продавливают матрас кровати, и он, сгинаясь, смотрит снизу вверх глазами, покрытыми заботой лишь о ней, когда он о себе даже думать не пытается. И он смотрит. Смотрит, пока внутри что-то скручивается, заставляя все органы стонать, а саму Сашу громко вздыхать, напряжённо смотря на него. Она губы закусывает, чувствуя как глаза опять приевшаяся пелена накрывает и слезы медленно по щекам катятся. Ей бы тонуть в этой немыслимой бездне, тонуть, не выбираясь, лишь захлебываясь сильнее, выход не находить, исхудавшим телом стучать по кромке льда, кричать до срыва голоса, потому что спасение она не заслужила. И никогда не заслужит. Прямо как сейчас, когда голубые глаза напротив такой же пеленой разрастаются и ей плакать, плакать, плакать хочется, лишь бы он не израсходовал слезы на неё. Он не должен тратить это на такую как она, на такую ужасную, в её понимание, Сашу. - Пожалуйста, не уходи... пожалуйста... ты же знаешь, я не смогу... - и он медленно ближе приближается, ютится куда-то к её плечу, жмурится, прячет глаза, всхлипывая. Он котёнком возле неё ютится, ластится, принуждая погладить её, как каждую ночь он её во время стрессов гладит. И Саша это делает, аккуратно водит ноготками по затылку младшего, уместив свой подбородок на его макушке. - Илья... я... - Нет, я не смогу, ты же знаешь, знаешь же... - И он свои глаза резко распахивает, всматриваясь в зелёную глубину, дрожа от нахлынувших эмоций, и тянет её на себя, в поисках то ли холода, то ли тепла девичьего тела, роняя две подростковые сущности на одеяло, съедающее их. Илья... Сможешь... Нет... Он... Я... Слезы... Комфорт... Сумасшествие... - Милая, ты меня слышишь? - И снова этот голос, который не окутывал внутри, который любви не позволял прокрастаться. Господи, и чем же надо было думать, чтобы выходить замуж вот так. Когда Макар был непостоянным, чуть ли не знавшим что ему делать. Не знающий её саму. То пытался её успокоить горячим чаем, от которой у Саши тошнота тут же появлялась, то отворачивался от трясущийся девушки, то приносил цветы, на которые у неё алергия. И далеко не принц он. Конечно нет. Принц где-то в далекой стране, живущий за много-как-куча-ужасно вёрст, заставивший её плакать в день собственной свадьбы, лезть на стены, хватаясь. Была бы её воля, тут же билеты до этой гребанной Америки бы купила, сматываясь в кокон.

15:23 Поздравляю со свадьбой :)

15:25 Спасибо. Илья, я хотела сказать...

15:25 Не нужно оправдываться, Сашунь. Ты сделала свой выбор. Желаю счастливой семьи и детишек побольше!

Ты сделала свой выбор. Сделала выбор. Но не свой. Не свой, потому что не возможно тогда было бы плакать каждую ночь от разрывающийся боли внутри и страдать так на протяжении долгого времени. Ведь никому ты не скажешь, что плохо, что во рту все завязало, словно от слов неподходящих. И где же эта непробиваемая Александра Трусова? Где затерялась та девушка, которая смахивала и громила всё у себя на пути, сверля взглядом судей во время проката. Саша Трусова - из разряда "смотри, но не трогай" и всегда словно рыба в своём прорубе была, сшибала всех с мест - только глянь. Когда её не стало? Может, когда результаты в китайской столице на табло высветились, повествуя ей о серебряной медали? Или, может, когда её в объятиях сжимали, позволяя выплакать все то, что годами на душе лежало. А лежало многое, и избавляться от кармы всех потрясений пришлось долго. Когда, чёрт возьми, она свернула не туда... Ведь девушке нужна уверенность. Уверенность в собственной безопасности, даже когда ей слишком плохо чтобы защитать себя саму. Уверенность в тёплых руках на талии, что притянут к себе, не давая свалиться с ног, что внутри раскаленными кончиками пальцев обогреет.

Успокойся, не волнуйся, я все решу, клянусь. Ты сделала больше, чем достаточно, тебе нужно отдохнуть.

У Макара руки слишком холодные. Холодные, что в могилу сводят, совсем опуская температуру тела до нуля. И дрожит, дрожит, дрожит, наблюдая как поочередно, каждый день пламенные волосы с головы сыпятся, говоря о утрате. Утрате её жизни, утрате её новой, утрате... Ильи. Потому что, боже, Илья, он тёплый. Тёплый, что лишь грется о него хочется каждое мгновение, и не отпускать никогда, лишь ближе жаться, разом загребая всё то, что он отдаёт. И слушать его тихое хмыканье, словно реакция на её слабость и забирать, забирать, забирать. Но Саша умирает. Саша умирает с причиной или без неё, переставая жить, а тем более существовать с каждым днем проведённым без него. Илья её к жизни возвращал, обводя мягкими подушечками больших пальцев её лопатки по кругу, словно оторвавшиеся крылья ей приделывал. Она, на льду, как маленькая девочка на части крошится, вбивая ненавистное лезвие явно не в холодную поверхность, а в своё тело и чертит по нему незамысловатые линии, как делала раньше. Как делала раньше, когда он её нашёл забившейся в угол в тёмной угловой комнате арены, где слёзы нашли свое место. И ему в миг стало страшно. Страшно, когда чуть подцепляя край штанины, ведя её выше плотно завязанных коньков, находит кровавые, зачерствевшие, сочащиеся линии вокруг икр, а затем и снимая конёк - истерзанные, изрезанные лодыжки. Резко заставляя чувствовать себя виноватым, ибо как он раньше не догадался почему прыжки у неё нормально не выходят. Как в таком состоянии вообще ходить возможно? Бинтом он крепко её ножки перематывает, нежно держа исхудавшие конечности в своих руках, закрепляя бантик на лодыжке, строго-настрого запрещая заниматься подобным ещё хоть раз. Но ситуация почти что не движется и он все чаще находит её плачущую в любом закутке. Спасение. Срочное. Срочно нужно спасать. Необходимо. Он аккуратно тащит её в собственный дом, чуть ли не на руках, когда от собственных издевательств ноги болят до безумия, укладывая спать на диван в гостиной, заботливо поглаживая по рыжим волосам, дабы усыпить её побыстрее, крепко окутывая одеялом, а после заползает в собственную кровать, продолжая думать о ней. Илья посреди ночи слышит шабуршание возле собственной комнаты, встаёт, весь растрепанный и еле глаза разлепляющий, открывая дверь в собственную обитель, мгновенно просыпается, ошарашенный бившейся перед ним в конвульсиях, сгребая еле дошедшую девочку к себе в охапку, не давая упасть. Ведь она уснуть одна не может, и он, черт возьми, видит пропитанные влажностью виски, наверняка повествующие о мокрой подушке в гостиной, когда тушь на его футболку катится с её глаз, позволяя выплакать каждую хрустальную капельку. - Прости... прости, прости... я не могла уснуть, просто мне так плохо было, а я тебя разбудила... прости... Саша твердит не замолкая, когда внутри у обоих все трясётся. У него - от жуткого осознания её состояния. У неё - от того, что впервые о ней хотят позаботится. - Ч-ш-ш. Не думай об этом. Ты ни в чем не виновата. Абсолютно ни в чем. И Илье хочется мысленно врезать всем тем, кто не видел такое потрепанное состояние маленькой, загонявшей себя в угол, девочки. Ему трястись хочется от осознания, что ей впервые позволили держаться за кого-то, чтобы не контролировать ситуации, а довериться, полностью ослабевая в объятиях другого. Неужели... неужели это было так тяжело сделать всем её близким? У Саши разум не соображает, окончательно отключается и такое впервые за всю её жизнь происходит, пугает до жути, заставляя заплаканное лицо ручками прикрывать, чувствовать как их затем мягко убирают, аккуратно массажируя тыльную сторону ладошки. И она вжимается в него, водит кончиком мокрого от слез носа по его шее, всхлипывая, слыша на ушко все возможные слова успокоения и плакать, плакать, плакать, впервые в жизни нормально изливать все накопившиеся эмоции.

Послушай. Это нормально. Ты очень сильно устала, тебе нужно отдохнуть. Выплесни все и поспи, я буду рядом, никуда не уйду, обещаю.

И нежные поглаживая по длинным рыжим волосам, спускающимся вниз по спине, по сильно выпирающим лопаткам, по плечу и вообще везде, где Илья имел право её тронуть. У неё самый настоящий спазм, мышцы атакующий, сокращает их, когда Малинин от неё даже не думает отходить, крепко сжимая трясущееся девичье тело. Когда чувствует, что она в объятиях его ослабевает, обмякает окончательно, не в силах даже глаза открыть. И слез больше нет, потому что силы кончились, элементарно некуда им больше падать. Дыхание у неё сокращается, давая организму поспать наконец-то. Илья, бдительно, как верный питомец держит её всю ночь, не засыпая, лишь контролирует всё, что взвалилось на плечи маленькой девочке, позволяя ей впервые, кажется, с ужасного для неё февраля поспать, наблюдая июнь на календаре. И каждое утро продолжает аккуратно её ранки лечить, убирая подальше любые острые предметы от неё, не давая в руки даже коньки. Саше даже стыдно уже становится, что она так нагло к ним в семью заползла, медленно становясь частью четы Малининых, чувствуя невосполнимую заботу Татьяны о ней, которая помогала о Илье узнать больше, помогала вкусный ужин готовить, помогала ощущать себя комфортно в их семье или Роман, который много с ней разговаривал, повествуя о жизни в Америке, рассказывал про свою спортивную карьеру, поддерживая Сашу как собственную дочь. И всё это было два года назад. Два года назад, но сейчас она стоит в ЗАГСе, расписываясь ручкой на официальном документе, когда внутри маленькая девочка умирает окончательно, не пытаясь возрождаться в новую жизнь. Я соскучилась... Ты не представляешь насколько. | Сообщение не доставлено. Я тебя люблю. | Сообщение не доставлено. Она под венец идёт, корит себя за то, что в мыслях другой, кто вылезать оттуда совершенно не хочет. Образ Макара перед ней постепенно рушится, заставляя меняться на русого, голубоглазого парня. Чёрт чёрт чёрт. Вот она. Вот точка невозврата, которую Саша собиралась пересечь. Илья - пылинки с неё сдувал, не отпуская истерзанную ни на шаг. Макар словно... не понимал её саму, не чувствовал её, заставляя Александру нервно вздыхать, глядя куда-то в стену, крутить обручальное кольцо на пальце. Теперь она знает, какого это, когда на неё заявляют права, по-свойски обхватывая за тонкую талию ночами. Теперь она жена. Отныне она навсегда перестаёт быть беззаботным подростком. - Саша, что не так, ты же сама хотела всего этого?!

Боль-боль-боль.

Хотела. Но не с тобой.

А в мыслях лишь Илья, который несколько капель роняет на её штаны, ерзая своим носом по девичьей коленке, ещё ближе стыкуется, кладя свои руки на тонкую талию, скрытую под его же огромной толстовкой. И всхлипывает. Своим лбом примыкает к её, трётся, когда чужие губы так близко к нему находятся. Зацеловать бы. И Саша чуть ли не хныкает от подрагивания всех органов внутри, лишь губы прикусывает, клонит его голову, поближе опуская, долго целует в висок, слыша поскуливания. И чем же... Чем же закончилась вся эта непостижимая изо дня в день пытка? Тем, что Илья с каждым днем в тренировочном зале, чуть ли не до обмороков, тренируется, становясь уже почти что шкафом. Тем, что Саша в подушку жмётся, оставляя там жалобный всхлип. А кто виноват в итоге? Илья Малинин, не удержавший её, когда так планировал и позволив ему, ей, не важно, вырваться из объятий непостижимых чувств, которые, развивались, а не стояли на месте. Он же обещал. Обещал. Клялся, что будет её за своей спиной всегда держать, защитать массивным телом. Александра Трусова, которая умчала в Москву, так и не вернувшись и которой так плохо с каждым днём становилось. И ведь, сука, не могут они отдельно друг от друга прожить. Только вместе. Только вместе с ней Илья может не получать травмы на тренировках, а по ночам лежать с тейпом на стопе. Только с ним Саша может чувствовать себя под защитой, чувствовать себя в безопасности и знать, что пока он рядом, он будет оберегать в первую очередь её всеми силами. А кто в итоге прав и виноват?