Shotgunning

Ну вот и все. Эта игра будет предпоследней. А может, последней, они заберут свои деньги и уйдут в закат, закрывать долги и ширяться на свободе без этих блядских зеленых костюмов, камер, пастухов в розовых комбинезонах. Будут только они. Таноса и Нам Гю даже не надо просить разделиться на команду. Поэтому, когда монотонный голос из-под потолка говорит взять себе партнера и сесть за стол, никто из парней не раздумывает. Если они вообще умеют думать. — We will slay it, my boy! — Воодушевлённо кричит Танос, падая на неудобный деревянный стул. Но лучше уж квадратный зад, чем тошнота от этой сраной карусели. Нам Гю не понимает, что тот сказал, он вообще английского не знает. Только часть «my boy» тараканом заседает в голове, щекочет мозг своими противными усами. Надо было отбить больше времени ночью в туалете, заставить вновь и вновь стонать его имя. Его реальное имя. Чертов гул вокруг не стихает, даже когда все рассаживаются. Танос отказался давать таблетку с утра, потому что «мало осталось, man», и сам не стал употреблять. Так что приходится мириться с тупой болью в голове, заламывать трясущиеся пальцы и натягивать рукава на ладони. Нам Гю это бесит. Он оглядывается в поисках жертвы, на кого бы выплеснуть свое блядское раздражение. Безуспешно. Возвращает взгляд на залипшего Таноса. Когда тот не под веществами, все равно выглядит невменяемым. Но иначе. Слишком погруженным в свои мысли, задумчивым, не принадлежащим этой вселенной. Нам Гю не может не пялиться в его глаза, обрамлённые голубыми линзами, чудом не усохшими за все эти дни. — Just one game, right? Одна игра, и мы валим, Нам Су. — Слава богу он все дублирует и по-корейски. «Нам Су-Нам Су-Нам Су» въедается в мозг. А как он податливо стонет его «Нам Гю», умоляя не отлипать от его члена. — Я Нам Гю. — Напоминает парень, закатывая глаза. — Да ладно тебе. — Танос закатывает глаза и следом ухмыляется, наклоняясь через стол. — Ты же знаешь, что я знаю. Разодрать бы его самодовольную улыбку, порвать бы неблагодарный всегда, но не в темном туалете, рот, заставить бы заткнуться навечно. Расцеловать бы так, чтобы крови в лице не осталось. Запечатать бы это выражение в сгнившем мозгу навечно. Невозможно испытывать столько всего к одному блядскому человеку. Нам Гю открывает рот, чтобы что-то сказать, но обрывается, когда охранник кладет на стол между ними револьвер. Органы, и без того с трудом работающие, сжимаются в судороге. Нет-нет-нет-нет. Он знает, что Танос поднял голову и смотрит прямо на него, но не может оторвать взгляда от странного пистолета. Уставился, как баран. Это может значить только одно, но это же не может быть так?! Конечно, может. Конечно, эти сраные важные шишки хотят зрелищ. Естественно, они знали, как люди делятся на пары к концу игр. Нам Гю заставляет себя поднять глаза, когда розовый пастух тычет его дулом автомата в плечо. Смотрит на сидящего перед собой Таноса с пустыми глазами, которого приковали к столу. И с Нам Гю делают то же самое. Нет-нет-нет-нет-нет. Он слышит рыдания со стороны, но даже не дёргает головой в сторону шума. — Какого хуя?! — Первым просыпается от шока Танос, пытаясь вскочить. Шипит, когда наручник, прикрученный прямо к столу, впивается в кожу. — Вы не можете так делать блять! It's unfair! Я голосовал за продолжение! — Он дергает себя за блядскую синюю нашивку. — Я вас развлекаю, и вы собираетесь избавиться от меня?! Вокруг поднимается шум согласных, но Нам Гю не отрывает глаз от расширившихся зрачков напротив. Не от него. От половины игроков. И тогда их останется ровно необходимое количество для последней игры. Чем бы она там не была. Блядство. Нам Гю вытирает холодный пот со лба. Вздрагивает, когда треугольники палят в воздух, сжимает челюсть. К этому невозможно привыкнуть. Снова смотрит на револьвер на середине стола. Может, и не придется. Может, пора забывать любые свои привычки… — Добро пожаловать на «Русскую рулетку», — почти добродушно произносит роботический голос из-под потолка. К ним подходит их личный на этот раунд пастух. — Правила таковы: в барабане один патрон. — Охранник откидывает магазин, вкладывая пулю. Прокручивает барабан, захлопывает. Каждый железный скрип пистолета отдается ударом едва бьющегося сердца, каждое резкое движение заставляет вздрагивать. — Каждый из вас по очереди нажимает на спусковой крючок, прижимая револьвер к себе. — «Шансы слишком большие. Один к шести. Может…» — Барабан не крутится заново после выстрелов. — Ну конечно блять. Рыдания теперь слышны со всех сторон. Даже мужская истерика. Слабаки. Нам Гю разглядывает Таноса, видит, как тот думает, судорожно ища что-то глазами. Как сжимается острая челюсть. Мысленно считает каждый рваный выдох. Раз. Два. — Отказываетесь играть — выбывают оба. — Какое же, блять, элегантное слово для описания смерти. — Не нажимаете на спусковой крючок — выбываете. Если по истечению десяти минут за столом остаются два игрока — выбывают оба. Свет гаснет, обращая внимание на огромный таймер на каждой стене. Нам Гю лишь на секунду отводит взгляд. Красное «10:00», готовое сорваться и пойти на убывание, отпечатывается на подкорке кровавым следом. Лампы включаются, заставляя сощуриться. — Время пошло. Охранник кладёт револьвер на центр стола. Никто из них даже не дёргается, чтобы его подобрать. — Что нам делать? — Судорожно выдыхает Нам Гю, осматривая сжатые губы напротив. Теперь он точно жалеет, что не уделил им достаточно внимания этой или любой другой ночью. Сбоку уже слышится выстрел. Они оба вздрагивают, поворачивая головы. Тот самый старый мужик, что больше всех выебывался на голосованиях, сидит с револьвером, направленным на обмякшее тело. Его лицо забрызгано кровью. Ублюдок просто убил своего напарника. Весь зал замер в ожидании его приговора. Про это в правилах ничего не говорили. Но охранники-треугольники не двигаются. — Мудила. — Выплёвывает Танос, подцепляя револьвер пальцами. Внутри Нам Гю всё сжимается. Но тот лишь осматривает его почти с любопытством. Мягко кладет в руку. Как же блядски хорошо выглядят его длинные пальцы на ручке. Может, это бы возбудило в другой ситуации. — По крайней мере один из нас должен выйти сегодня, да? Нам Гю кивает. Неуверенно. Ища в темных зрачках хоть что-то. Страх. Страсть. Азарт. — Я буду жалеть только об одном. — Танос наклоняется, вдавливая револьвер в стол, цедит сквозь зубы, хотя пастух все равно услышит. — Что так и не узнал your taste. — Нам Гю сглатывает, сжимаясь. Он закручивает револьвер подобно бутылочке в тупой игре для девственников, отстраняется. Каждый медленный поворот можно считать с помощью ударов сердца. Дуло указывает на Нам Гю. — Lucky man. — Танос ухмыляется, намекая на татуировку на его предплечье. Нам Гю бы с радостью вырезал этот кусок кожи со своей руки. — Один к шести, go on. Только вот он не хочет выживать. Только что это понял. Не хочет видеть залившееся кровью лицо напротив, потухшие глаза, вылетевшие мозги. Не хочет. Нам Гю подцепляет револьвер трясущейся рукой, взводит курок, подносит к виску. Нам Гю вздрогнул, когда кровать рядом с ним прогнулась и скрипнула в темноте. Он отодвинулся на край, готовый драться, отмахиваться и бежать. В слабом свете от выхода, едва достающем до его койки, мелькул фиолетовый отблеск, но Нам Гю напрягся еще сильнее. Он не идиот и видел, как парень безжалостно избавлялся от людей в «тише едешь дальше будешь». И долг у него не абы-какой. — Нам Су, да? — Разрезал басистый шепот темноту между ними. — Нам Гю. — Ни неотразимость Таноса, ни упование, с которым Нам Гю готов был смотреть на него вне игр или при свете дня, не сохранились теперь. Только животный страх, подкрепляемый трясущимися ногами. Адреналиновая зависимость, пожалуй, может потягаться с героиновой. — Че тебе надо? Нам Гю помнил его невидящий взгляд после игр. С ним точно что-то не так. — Поговорить хочу. А ты тут единственный нормальный, man. Такой своеобразный комплимент позволил вновь разлиться теплом в животе прежнему идиотскому обожанию к этому неудавшемуся цветному эксперименту над человеком. Нам Гю собирается нажать на крючок, но вздрагивает, когда вдалеке разносится выстрел. Только успокоившаяся рука вновь начинает трястись. — Эй, my boy, я с тобой. — Танос ёрзает на стуле, кидая взгляд на таймер. Прошло уже две минуты. — Мы не можем умереть вот так. Давай. Почему нет? Почему не могут? Нам Гю думал, что давно смирился со смертью. Но смириться и познать, оказывается, — совсем разные вещи. Он задерживает дыхание и нажимает на крючок. Тихий щелчок отдается раскалённым железом под кожей. Нам Гю едва может разогнуть пальцы, позволяя Таносу забрать револьвер. — Сегодня я точно не умру! — Воодушевлённо выплёвывает парень, прижимая дуло к виску. Даже не дает времени подумать: возводит курок и жмёт на спусковой крючок прежде, чем Нам Гю успевает открыть рот. Все органы сжимаются. Тихий щелчок заставляет вздрогнуть. — Что с тобой, а, Нам Су? — Шепчет Танос, поглаживая его руку, когда передает пистолет. — Ты что, боишься? Нам Гю сглатывает, взводя курок. Да. Блядски боится остаться в живых. Продолжать бороться без цели. Без смысла. Без Таноса. — Да. — Признается он на выдохе. Танос улыбается, кидает беглый взгляд на невозмутимого охранника, стоящего над душой. Тянется к кресту на своей груди. С трудом одной рукой достает оттуда таблетку. Привстает, перегибаясь через стол. — Открой рот. — Просит он. — Открой рот. — Шептал Танос очередной ночью. Нам Гю научился видеть в темноте, иначе он не мог объяснить, почему так четко представлял чужой взгляд. Полный злобной насмешки, издевательства… — Чего? — Возмущенно воскликнул Нам Гю. Вздрогнул от горячего дыхания прямо над ухом и покрылся мурашками, слыша низкий голос, пробирающий до костей. — Я сказал: открой рот. После такого нельзя было не выполнить сказанное. Чужой голос въелся в кожу под ухом и дошёл до самого паха. Нам Гю открыл рот и высунул язык. Послышалось дребезжание креста, горячий палец намеренно сильно вдавил сладкую таблетку в чувствительную пересохшую кожу. Не успел Нам Гю вернуть язык в рот, как почувствовал на нем чужой. Успел лишь судорожно поймать носом воздух, прежде, чем Танос выбил все остатки разума грубым слюнявым поцелуем, размазанной между их губ сладкой слюной, полной эйфории, стуком зубов друг о друга, длинными пальцами, тянущими волосы назад. Нам Гю раскусывает таблетку одновременно со спуском крючка. Щелчок. Только собственное сердцебиение и заложенные уши. Еще один выстрел со стороны. Но Нам Гю все равно. Он смотрит лишь на Таноса, рассасывающего таблетку. Следит, как замирает его грудь, когда тот быстро стреляет. Щелчок. Они одновременно выдыхают. — Today is a lucky day! — Весело утверждает он. — Сейчас узнаем, у кого он еще счастливее, а? Пятьдесят на пятьдесят, Нам Гю. «Нам Гю-Гю-Гю-Гю» — тянется в голове, пока он взводит курок. Сейчас он либо умрёт, либо будет вынужден смотреть, как умирает Танос. Нам Гю стоял на коленях, игнорируя боль в трясущихся от возбуждения и адреналина коленях, задыхался членом Таноса, смотря снизу вверх на его исказившееся от удовольствия лицо. Это, бесспорно, то, что он бы хотел видеть ежедневно, ежечасно и ежесекундно. Нам Гю чувствовал, как подкашиваются колени Таноса, прижимал его за бедра к стенке, доводя до края, но не давая закончить. Неважно, кто стоит на коленях, важно, кто главенствует. — Нам Су, блять! — Нам Гю, втянув щеки, выпустил его изо рта, издав громкий и пошлый хлюпающий звук на весь туалет. Зажал пальцами у самого основания, заставив зашипеть и посмотреть вниз. — Как меня зовут? — Он прекрасно знал, как выглядит: спутавшиеся от длинных пальцев в кольцах волосы, красные опухшие губы и щеки, слезящиеся глаза. Довольно улыбнулся, чувствуя, как бедра дёрнулись вперёд в поисках разрядки, сжал сильнее. — Как меня зовут? — повторил он, подчёркивая каждое слово царапанием голых бёдер. — Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. — Взмолился Танос. Последний раз сорвался на стон, когда Нам Гю двумя резкими движениями заставил его кончить прямо себе на лицо и поднялся с бодростью, которой не ожидал от своих слабых коленей. Танос притянул его к себе, слизывая собственную сперму с его красных губ. — Блядски хорош. Beautiful. Gorgeous. Идеальный. — Выдыхал он, залезая руками под одежду. Отстранился. Неожиданно схватил за щеки, с интересом оглядывая. — Да у тебя же веснушки… — Как-то странно шепнул он, заставляя стоящий член вздрогнуть. — И что с того, козёл? — Нам Гю попытался вырваться, чувствуя себя так, будто его осуждают. — Ахуенный. — Вздохнул Танос и засунул руку в его штаны, заставив застонать. — Если это не любовь, то Бога нет. — Шептал он в поцелуй. Щелчок. Глаза Нам Гю расширяются, встречаясь с такими же округлившимися напротив. Они одновременно смотрят на таймер. Вздрагивают, слыша выстрел, автоматически сцепляют руки, передавая револьвер. Нет-нет-нет-нет-нет. Нам Гю сжимает пистолет в руке. Не хочет позволять Таносу стрелять в себя. Нет смысла открывать барабан. Они оба знают — их удача закончилась, позволив сделать пять холостых выстрелов прежде, чем дойти до пули. — Нам Гю, отдай. Он машет головой, пытаясь поднести револьвер к собственной голове. Но не может ни согнуть, ни разогнуть пальцы. Содрогается, опуская голову. — Этого не может быть. Ты не должен. Нет-нет-нет! — Нам Гю стучит по столу, намереваясь разбить, выбраться, продырявить голову охраннику. Это бессмысленно. И что с того? Подступающий кайф совсем не помогает бороться с ебучей паникой. — Нам Гю. — Собственное имя кажется далеким эхом. Он поднимает голову, чувствуя, как по лицу стекает горячая слеза. Горло пересохло. Неспособный сглотнуть, Нам Гю смотрит в темные трясущиеся зрачки напротив. Пожирает взглядом красивое лицо, сжатые губы, расплывшиеся в напряженной улыбке, очерчивает дергающийся кадык. — Как меня зовут? — Танос. — Голос дрожит. Нам Гю напрягает челюсть. Танос качает головой. — По-настоящему. — Он взводит курок, прицеливается к собственному виску, задерживает дыхание. — Если не скажу — не выстрелишь? — Взмаливается Нам Гю. Все тело трясётся от адреналина, страха и накатившего горя. «Если это не любовь, то Бога нет» — как же Танос любил эту фразу. — Нам Гю. — Снова просит парень, сглатывая. Нам Гю трясет головой, вытирает лицо, смотрит на таймер. Из них двоих не он должен остаться в живых. — Застрели меня. Прошу, застрели меня. Не делай того, что собираешься! — Нам Гю, как меня зовут? — Его рука дёргается, но палец остается на крючке. — Су Бон. — Выдыхает Нам Гю, смотря в темные зрачки, обрамленные голубой искусственной радужкой. Выстрел. Горячие брызги на лице. Мозги, разлетевшиеся во все стороны. Безжизненный взгляд. Обмякшее тело прямо напротив. Тонкая алая струйка, стекающая по шее к блядской голубой нашивке, ебучему белому кружку. Собственный крик, который Нам Гю не слышит. — Игрок 230 выбыл. Игрок 124 прошёл.

***

Нам Гю вскакивает, обливаясь холодным потом, скидывая с себя чужую тяжёлую руку, которая кажется ему окоченевшей и холодной. Хватается за сердце, тянет длинные волосы, пытаясь понять, где он находится. Темнота режет по глазам хлеще яркого света, затхлый воздух плохопроветриваемой однушки сковывает лёгкие, заставляя задыхаться. Нам Гю поворачивает голову, встречает мирно спящего Таноса на соседней подушке, храпящего своему очередному хорошему сну. Ебучий счастливчик. Он тянет руку к широкой спине, задерживает её над татуировкой, ощущая чужое тепло, но не касается. Скидывает с себя одеяло, дрожит, покрытый потом. В темноте находит пергамент и пакет с травой, уходит на кухню. Балкон встречает его холодным воздухом, заставляя задрожать еще сильнее. В слабом свете луны Нам Гю скручивает себе сигарету, прикуривает зажигалкой, всегда покоящейся прямо в пепельнице. Кислая затяжка возвращает в реальность. Он утирает лицо от фантомного высохшего пота, чувствуя слезы на щеках, легкие трясутся от попытки вздохнуть. Самокрутка трещит от второй затяжки, но не заглушает шаркающие шаги за спиной. Нам Гю оборачивается, опираясь голыми ногами о холодные перила позади себя. Совершенно не беспокоится о высоте под ними. Осматривает помятого Таноса с трепещущим сердцем. Тот понятия не имеет, что Нам Гю переживает каждую ночь из-за этих ебаных игр. Сам-то спит, как убитый. — Твой организм теперь совсем refuses to sleep now? Нам Гю обнимает себя руками, стирая мурашки от приятного и такого настоящего голоса. — Холодно? — Танос подходит ближе, забирает самокрутку у него из рук, осматривает криво слепленные края. — Нет. — Врёт он, неуверенно перемещая руки с собственных плеч на чужую шею. — Что на этот раз, Нам Гю? — Интересуется Танос, делая затяжку. Собственное имя заставляет желудок сжаться от воспоминаний о недавнем кошмаре. — Снова игры. Русская рулетка. С тобой. — Нам Гю проводит по его линии челюсти, как и всегда боясь пораниться о её остроту. — Кто победил? — Обыденно спрашивает Танос, напоминая, что все, что было во сне — абсолютно неважно. Хотя мозг болит от воспоминаний, а сердце продолжает убиваться о ребра прямо изнутри. — Я. — Выдыхает Нам Гю, опуская голову. Перед взглядом снова возникают безжизненные глаза. Танос проводит по его шее, тянется к подбородку, поднимает обмякшее лицо. Наклоняется ближе. — Открой рот. — Просит он, затягиваясь, Нам Гю слушается. Танос оставляет миллиметры между их губами, с силой выдыхает дым, заставляя принять дозу расслабления, эйфория бьёт в мозг. Затягивается снова. Повторяет действие, заставляя глотать кислый дым с собственным привкусом. Снова. И снова. И еще раз. Нам Гю уже задыхается. Танос затягивается в последний раз, тушит самокрутку в пепельницу, пользуется обеими руками, чтобы притянуть к себе, выдыхает дым в открытые дрожащие губы, целует резко, настойчиво, не позволяя вздохнуть, получить такого необходимого кислорода. Подхватывает под бёдра. — Су Бон… — Выдыхает Нам Гю, чувствуя, как сжимаются руки на его голой коже. Безупречно по-блядски действует шёпот и настоящее имя. — Забей на всё. Fuck it. — Выдыхает Су Бон в поцелуи, возвращая их в спальню. — Мы живы, слышишь? Нам Гю наслаждается вкусом травы на мягких губах, вжимается в горячее тело в поисках тепла, чувствует, наконец, как трясётся. Позволяет положить себя обратно на кровать. Танос укладывается прямо на него, давя всем весом, напоминая о своей живости всеми способами. Нам Гю зарывается рукой в фиолетовые волосы и даже слишком быстро засыпает от горячего дыхания прямо на шее.