прекрасное далёко,

      

1980.

                    Весенним утром второй половины мая Ким Мингю просыпается раньше обычного – в окно его комнаты снаружи кто-то стучит. Стук совсем негромкий – очень, очень осторожный, по оконной раме, а не по стеклу – от любого, даже самого малейшего стука оно бы наверняка задребезжало, – ведь проснуться в такую рань должен только Мингю, а не все остальные жители дома. Мингю слегка щурится, трёт заспанные глаза, смотрит на настенные круглые часы – у него есть тринадцать минут до того, как проснётся мама, ровно в шесть утра, без будильника. Он одёргивает штору – Сокмин за окном машет ему рукой, улыбается, как ни в чём не бывало.       Так, будто не было вчера репортажа по телевизору о введённом военном положении.              — Сейчас выйду.              Мингю произносит одними губами, вновь закрывая штору и направляясь к шкафу с одеждой. Меньше чем через минуту пижама оказывается брошенной на кровать (он даже не потрудился её заправить), а сам Мингю – в свободных светлых брюках и тёмной, немного уставшей футболке с вытертым после сотни стирок названием рок-группы. «Горное эхо». Отец много раз говорил Мингю отдать эту футболку на тряпки маме, каждый раз журил его, если он включал их кассеты слишком громко на магнитофоне – но Мингю был слишком упрям и непреклонен в своей любви к их музыке. Он на цыпочках крадётся из собственной комнаты – каким-то чудом ни одна деревянная половица не скрипит под ним, – и набрасывает на плечи джинсовую куртку. Она плотная, тёплая – как раз для раннего прохладного утра. Кеды на ногах уже местами прохудились, но новые фирменные кроссовки Мингю надевать не решился – он не мог знать наверняка, каким будет этот день, и портить хорошие вещи или, что ещё хуже, заработать себе мозоли было для него не самым лучшим вариантом.       В последний раз обернувшись, Мингю окинул взглядом коридор. Дверь в его комнату закрыта – ни мама, ни папа, ни даже младшая сестра не заметят его отсутствия сразу. У него будет достаточно времени, чтобы уйти подальше от дома – до сбора у библиотеки ещё много времени, но он специально попросил Сокмина прийти пораньше, забрать его, пока все спят.       Иначе мама слишком распереживается и точно его никуда не пустит.              — Ну как ты, готов? — Сокмин подпрыгивает и ударяется своим плечом о плечо Мингю.              — Ага, — Мингю показательно поправляет ремешок холщовой сумки. — Взял воду, кимпаб с вечера… Ещё стащил у Минсо краски.              — Стащил? — Сокмин усмехается, обнимая друга за плечи и ведя его за собой. — Н-да, так себе из тебя старший брат, Мингю.              — Она просто не хотела мне их одалживать, — Мингю пожимает плечами, скидывая с них руку Сокмина. — Упёрлась, и всё. Не дам. Сказала, мол, это же папа привёз из командировки в Сеул! Как я могу дать их тебе?              — Ха-ха, а она смышлёная. А тебе он что-нибудь привёз, кстати?              — Ага, — Мингю кивает, вновь пытаясь сдержать зевок. — Кроссовки. Но я подумал, что, наверное, не стану их сегодня надевать.              — Ну и правильно, — Сокмин сворачивает на другую улицу – с каждым шагом они приближаются к дому лидера студенческого союза. — Кстати, а кем твой папа работает? Ты как-то рассказывал, но я так и не понял…              — Да я и сам, если честно, не сильно понимаю, — Мингю трёт шею, разминает её. — Говорит, что работает финансистом. Деньги считает, всё такое.              — Скукотища…              — Та ещё…              Мингю и Сокмин поворачивают снова – понемногу на просыпающихся улицах начинают появляться молодые люди. Многих они узнают даже издалека – видят своих однокурсников, ребят с курса младше, среди них всех изредка мелькают активисты студенческого союза. Комендантский час уже кончился, и с каждой минутой ряды студентов, не согласных со вчерашними объявлениями властей, растут. На подходах к дому семьи Чхве – у самых ворот – людей становится значительно больше, и они мешкают, толпятся у входа. Слышен негромкий ропот – все пытаются так или иначе попасть во двор дома.              — Ого, — Сокмин не может сдержать удивления, когда они с Мингю тоже подходят к воротам. — Кхм… А мы вообще все поместимся у Сынчоля? Сколько здесь народа…              — Человек семьдесят, не меньше… — Мингю невольно оглядывается назад – студенты продолжают приближаться к дому председателя союза студентов. — Ну, или больше…              — Так! — из окна второго этажа вдруг раздаётся голос. — Пожалуйста, не толпитесь у входа! Пожалуйста, разойдитесь немного!              — Сокмин, давай отойдём немного, — Мингю берёт друга за локоть и тянет за собой в сторону, освобождая людям место. — Сынчоль, наверное, сейчас выйдет, да?              — Да, да, думаю, да, — Сокмин говорит в ответ – выражение лица у него мгновенно меняется на серьёзное. — Надо бы найти какое-то место, где нам всем разместиться. Не видишь ничего?              — М-м… — Мингю тянет задумчиво и отворачивается, разглядывая окрестности в лучах рассветного солнца. — Слушай. По-моему, тут неподалёку был пустырь. Там недавно дом сгорел… Ты как думаешь, сойдёт?              — Хм-м… — Сокмин высматривает в гуще людей Сынчоля, но слушает Мингю внимательно, как может. — Вообще, думаю, места там хватит. Это же в паре кварталов отсюда?              — Вроде даже ближе. А ты не знаешь, кстати, что случилось с тем домом?              — Не-а, — Сокмин качает головой, очень стараясь удержаться на ногах – люди, расступаясь, невольно задевают его своими телами. — Но мой папа говорит, что его подожгли. Кто-то из КЦРУ или типа того…              — Ублюдки…              Сынчоль выходит из ворот дома, и взгляды большинства присутствующих обращаются к нему. Лидер студенческого союза выглядит сегодня донельзя сосредоточенно и серьёзно: в глазах у него – ни намёка на страх, бандана из старой футболки сильно выделяет его среди остальных – красная ткань с небрежным мазком белой краски смотрится дерзко и очень смело. Сынчоль проходит через живой коридор – он выходит на дорогу и разворачивается, поднимает руки вверх, обращает на себя внимание.              — Пожалуйста, послушайте меня внимательно! — он начинает речь уверенно, как и всегда, как на каждом собрании студенческого союза. — В моей сумке – старые простыни, немного угля и краски. Мы с вами нарисуем плакаты. Вчера я, кому смог, сказал, чтобы взяли, что смогут, с собой, поэтому, пожалуйста, если у вас есть лишняя простыня или просто бумага, на которой можно писать, поделитесь ими с теми, кто вчера остался без информации. Сейчас четверть седьмого утра, думаю, двух или двух с половиной часов нам с вами хватит, чтобы нарисовать плакаты и проверить, у всех ли есть с собой вода и сменная одежда. Если кто-то принёс еду, это тоже очень хорошо. Есть вопросы?              — А что писать на плакатах? — из толпы раздаётся чей-то стеснительный, нерешительный голос. — Есть какие-то… советы?              — Главное, чтобы всё было в рамках приличия, — Сынчоль поясняет терпеливо, медленно начиная шагать в сторону пустыря, о котором Мингю говорил Сокмину. — Остерегайтесь нецензурной лексики – если вдруг нас там уже поджидает полиция или военные, это может быть расценено как провокация. И да.              Сынчоль оглядывается – люди, всего парой минут ранее хаотично толпившиеся у ворот его дома, теперь выстроились в несколько рядов. Из-за поворотов выходят ещё студенты – от первого до последнего курса – большинство из них с очень похожими холщовыми сумками через плечо, у кого-то на головах – банданы: белые, чёрные, серые.       Красная же – только одна.              — Если будут провоцировать уже вас – сохраняйте хладнокровие. Не вступайте в конфликты с представителями власти. Не надо. Просто… не надо.              Мингю немного хмурится, щурит глаза – с расстояния, пусть и не слишком большого, и со всеми студентами вокруг расслышать Сынчоля ему удаётся с трудом. Он кивает – в ответ Сынчолю, уважительно, – когда их взгляды встречаются, и делает шаг в сторону, пропуская группу студентов вперёд себя. Он обменивается взглядами с Сокмином – тот, поняв друга без слов, протискивается через пространство между людьми. Ли сыплет извинения направо и налево и шагает на другую сторону улицы – так, чтобы видеть людей, чтобы иметь возможность направить их и проследить, чтобы никто не запнулся и не толкнул кого-то в этом недолгом шествии.       Мингю достаёт из сумки наволочку – простыня к нему уже не поместилась, и ему пришлось довольствоваться тем, что есть. Развернув её, он поднимает вверх одну руку – машет чуть пожелтелой тканью, даёт студентам, идущим позади, знать, куда все идут. Пустырь с руинами сгоревшего дома совсем недалеко, однако далеко не все студенты университета Чоннам приходят вовремя и, опоздав, рискуют потеряться или отстать. Хоть Сынчоль и постарался вчерашним вечером передать инструкции через членов студенческого союза, его сообщение наверняка получили не все.       Когда улица пустеет, и молодые люди больше не появляются из-за поворотов, Мингю опускает руку со сжатой в ней наволочкой. Он разворачивается и быстрым шагом нагоняет толпу – кто-то шёл с другой стороны улицы, – и теперь людей на этом пустыре уже сильно больше сотни – насколько Мингю может рассудить и увидеть невооружённым глазом. Все сидят, где придётся – кто-то на чудом уцелевших, но обгоревших ступенях, кто-то – прямо на траве, постелив на неё газеты или даже без них. Кто-то рисует на постельном белье и бумаге углём и сажей – её в недавно сгоревшем доме ещё предостаточно, – кто-то смачивает пальцы и кисточки в утренней росе, в маленьких лужах, образовавшихся по углам, куда не попадает солнечный свет. Мингю встаёт на цыпочки – даже с высоты своего роста разглядеть Сынчоля или Сокмина ему не удаётся. Он шагает вперёд, обходит руины – с любопытством рассматривает то, что пишут другие: «Требуем демократию!», «Отмените военное положение!», «Дайте нам учиться!». Один из плакатов – на большой, немного испачкавшейся в уличной пыли простыне, – привлекает его внимание.              «Освободите Ким Дэ Чжуна!»              В сердце у Мингю неприятно ёкает – на секунду ему кажется, что внутри что-то горит: тревогой, тихой яростью и голодным порывом, зовом к действию.              — Эй, Мингю-я!              Мингю резко оборачивается на зовущий его голос – Сокмин машет ему, он сидит на корточках у горки обугленных досок, и, кажется, как раз собирается заняться делом: в руках у него угольки из лежащей рядом на земле сумки Сынчоля, он перебирает их пальцами, пачкает их чёрным.              — О, вот ты где, — Мингю выдыхает с облегчённой улыбкой. — А Сынчоль…              — Он сейчас придёт. Решил ещё раз, на всякий случай, сбегать к своему дому. По-моему, он собирался повесить там объявление, чтобы, если кто-то ещё придёт, они знали, куда идти.              — Хорошее решение.              Мингю оглядывается на занятых делом студентов – каждый из них что-то старательно выводит и пишет: кто-то на больших листах картона, кто-то, как и Мингю – на вынесенном из дома постельном белье. Мингю поворачивается обратно к Сокмину – у того, кроме угольков в руке, будто ничего и нет. Рука, сжимающая наволочку, сжимается в кулак – и тут же расслабляется: недолго думая, Мингю берёт её двумя руками и – рвёт прямо по шву. Теперь квадратных кусков ткани в его руках два – пусть они и тоньше, чем были пару секунд назад, но и плакатов теперь – вдвое больше.              — Мингю, ты чего… Не стоило, — Сокмин немного смущается, принимая от Мингю половину наволочки. — Спасибо.              — Ладно тебе, — Мингю усаживается на влажную после ночи траву – она скудная, едва показывается из земли. — Потом как-нибудь сочтёмся.              — Ну, как вы тут? — Сынчоль появляется совсем рядом – вспотевший, запыхавшийся. — Всё нормально?              — Да, хён, — Сокмин кивает ему, прокручивая в руке уголёк ещё один раз. — Думаю вот, что написать. А у тебя что-то есть?              — Да, — Сынчоль скрещивает руки на груди. — У нас с братом большой транспарант.              — Круто, — Мингю не может сдержать восхищения, пока перебирает пальцами кисточку, украденную ночью из сундучка Минсо. — А что вы написали?              — Пока не скажу, — Сынчоль делает пару шагов в сторону, выгибая шею, чтобы посмотреть на вновь прибывших студентов. — Мы его, скорее всего, даже не сразу развернём. Это… план «Б». На случай, если у университета ничего не получится.              — А что вообще тогда делать? — Мингю поднимает голову от своего куска наволочки – он успел вывести первый слог своего лозунга. — Что, если…              — Сначала попробуем поговорить, — Сынчоль хлопает Мингю по плечу и кивком головы указывает на наволочку – молча велит продолжать работать над ней. — Не станут слушать – пойдём в центр города. Конечно, этого бы очень не хотелось… Я всё-таки не теряю надежды в то, что полиция к нам прислушается.              — А если всё-таки нет?..              — Тогда, пока идём в центр, будем привлекать внимание тех, кто остался дома, — Сынчоль продолжает спокойно – его тон твёрдый, уверенный. — Можно, наверное, даже стучать в ворота. Хотя, я думаю, кричалок и лозунгов будет достаточно – если мы все объединимся, то нас будет очень хорошо слышно. Если к нам присоединится больше людей… Властям придётся выйти с нами на разговор. У них нет выбора.              — Хён, — Мингю снова отвлекается от работы над наволочкой – с кисточки на неё падаёт жидкая капля красной краски, — а ты не знаешь, сколько нас вообще? Ну, так, примерно? Человек сто, наверное?              — Сто было, когда вы подошли, — Сынчоль не может не улыбнуться – с лидерской гордостью. — Сейчас… думаю, около двухсот? Примерно так, да. Может, плюс-минус пара человек.              — Обалдеть, — Сокмин тоже отрывает взгляд от своей наволочки – чёрным углём он вывел на ней слово «студенты». — Двести человек… это невероятно, хён. Я вообще… я думал, что нас, может, тридцать-сорок человек наберётся. Но двести?!              — Да. Я тоже… удивлён.              Сынчоль смотрит в сторону вновь – на то, как сплочённо все собравшиеся рисуют плакаты и лозунги, как помогают друг другу. Кто-то делится красками и постельным, другие же – берут на себя обязанность позаботиться о ближних: накормить их домашней, самой простой и удобной едой, принести воды или просто подсказать, какими словами лучше выразить мысли. Цензурно получается не у всех – но более старшие студенты стараются, как могут, пресекать провокационные высказывания.              — Будем надеяться и стараться, чтобы всё прошло максимально мирно, — Сынчоль говорит, скорее, самому себе. — Пожалуйста… не попадите в передрягу, вы двое. Хорошо?              — Да, хён.                                          Кампус университета Чоннам сегодня как-то по-особенному тих – слышно лишь шелест листвы деревьев от любого маленького дуновения ветра. Конечно, и в любое другое воскресенье здесь могло быть тихо – желающих учиться по выходным заметно меньше, чем в будни, – однако сегодня она отчего-то давила особенно сильно. В кампусе было пусто – совсем – ни единой души вокруг, даже голуби будто стихли. Мингю слышит только разговоры студентов в идущей к библиотеке колонне – вокруг него все говорят о разном: кто-то обсуждает сегодняшнюю демонстрацию, предполагает, как всё пройдёт, чего вообще стоит ожидать от этого дня. Кто-то же – напротив – старается отвлекаться, не зацикливаться на размышлениях о полиции и властях, о военном положении и тотальной цензуре, вместо этого рассказывая и слушая о каких-то приземлённых, повседневных вещах. Краем уха Мингю слышит, как кто-то переживает о неподготовленных заданиях для закрытого теперь университета, кто-то – рассуждает о семье, о том, как в последнее время становится всё труднее проводить время вместе. Он не старается вслушиваться – он и сам плывёт где-то в своих мыслях, пока ноги несут его к университетской библиотеке.              — Вот чёрт, — из собственных мыслей Мингю выдёргивает негромкое шипение Сокмина с другой стороны колонны. — Они, что, тут всю ночь стояли?              Колонна останавливается, стоит Сынчолю в самом её начале поднять одну руку вверх. Мингю и Сокмин, идущие в середине, повторяют за ним – молча просят всех студентов остановиться. Не все это замечают – кто-то не успевает остановить шаг, слишком увлечённый разговором, и врезается в человека впереди. Однако, к счастью, ни к каким конфликтам это не приводит. Никто не кричит, не ссорится, не бросается обвинениями – вся колонна просто замирает, взгляды студентов – переключаются сначала на красную бандану Сынчоля впереди, а после – на две шеренги полицейских у библиотеки. Одна шеренга – поменьше – стоит прямо у дверей в библиотеку, в шлемах и с дубинками наперевес. Вторая шеренга – в ней полицейских немного больше – стоит у лестницы, по которой Мингю ходит в эту библиотеку практически ежедневно. Полицейские пока не выглядят угрожающе – даже несмотря на дубинки и шлемы вместо привычных фуражек, Мингю не чувствует от них никакой агрессии.              — Разойдитесь! — наконец, подаёт голос один из них, и делает шаг вперёд. — Университет закрыт, вы что, не слышали? Идите домой! Нечего вам здесь делать!              — Стойте здесь, — Сынчоль объявляет переднему ряду колонны, и студенты по цепочке начинают передавать информацию дальше – тем, кто стоит слишком далеко, чтобы его услышать. — Я пойду первым. Попробую поговорить.              — Хён, ты уверен? — Мингю быстрым шагом выходит ближе к Сынчолю – в сердце у него появляется неприятная, горячая тревога. — Может, не стоит идти одному? Нас здесь вон сколько – возьми хоть кого-нибудь с собой.              — Нет, Мингю, — Сынчоль качает головой и скрещивает руки на груди. — Я не собираюсь с ними ругаться, мне ничего не будет. Лучше… Присмотри за остальными. Я сейчас вернусь.              Мингю поджимает губы – он всё ещё хочет возразить, воспротивиться словам Сынчоля и во что бы то ни стало последовать за ним – не бросать его на растерзание полицейским, не позволять ему противостоять представителям власти и закона в одиночку. Но Мингю всё же кивает, отступая на шаг назад, поворачивается спиной к Сынчолю и идёт вдоль колонны, ближе к концу – Мингю смотрит на всех присутствующих, на всех студентов, которым этим майским утром, в это воскресенье, стало не всё равно. Все они перешёптываются – слова слишком тихие, чтобы расслышать их чётко, и Мингю в какой-то момент останавливается. Поворачивается лицом к библиотеке снова – красная бандана медленно приближается к прочным шлемам. На больших часах на стене библиотеки – чуть-чуть за половину десятого утра.       И Мингю не знает, сколько времени будет на этих часах, когда он попадёт домой.              — Разойдитесь, разойдитесь! — другой полицейский присоединяется к первому, вдвоём они, активно жестикулируя, пытаются привлечь внимание студентов, не обращая внимания на приближающегося к ним Сынчоля. — Покиньте территорию университета! Университет закрыт! Здесь никого нет! Пожалуйста, разойдитесь!              Их голоса затихают, когда Сынчоль, наконец, подходит к ним ближе. Мингю щурится – он внимательно наблюдает за тем, как Сынчоль (судя по виду его спины) терпеливо и вежливо старается наладить диалог и общение с полицией, как он кивает, кланяется, как не позволяет себе ничего, кроме слов. Мингю ничего не слышит – голоса лидера студенческого союза и полиции слишком тихи, а дуновение ветра, шелохнувшее листву деревьев, заглушает их ещё сильнее.              — Не пускают, — говорит Сокмин на выдохе, оглядывая окрестности. — Вот бы сейчас… ох, чёрт.              — Что такое?              Мингю оборачивается на голос Сокмина и слегка щурится снова – он смотрит вдаль, туда же, куда и Сокмин. Издалека, в тени, он видит какое-то движение – и тревога у него в груди нарастает, становится плотнее, она почти его душит.       Секундный блеск отражённого о гладкий пластик луча солнца заставляет его сердце пропустить удар.              — Назад! — Мингю кричит, когда видит, как Сынчоль вновь поворачивается к колонне и бежит им навстречу – быстро, с призывом к отступлению. — Назад, назад!              Студенты вокруг начинают шуметь – они послушно разворачиваются и двигаются назад. Происходит небольшая заминка – не все, даже несмотря на громкий крик Мингю, успевают быстро отреагировать и отступить, не всем удаётся избежать столкновения с людьми вокруг. Однако спустя считанные секунды порядок оказывается восстановлен, а студенты, сначала бросившиеся врассыпную, уже совсем скоро возвращаются к главным воротам университета. Они покидают территорию – с ропотом, с огромным нежеланием повиноваться, но всё-таки – покидают.              — Что случилось? — из толпы раздаётся очевидный вопрос. — Почему мы ушли?              — Там… — Сынчоль – запыхавшийся, слегка вспотевший, наконец догоняет разрозненную теперь колонну, — там десантники. Не знаю точно, сколько их… Офицер Юн сказал, что они сейчас обходят территорию. Увидят, что мы там – и нам несдобровать. Пока… пока лучше отойти, — он поднимает голову и выдыхает, в глазах – ни намёка на смирение. — Но мы не уйдём. Не так просто. Им нас не запугать.              Сынчоль поворачивается ко всем спиной – резко, неожиданно, – и садится на землю, согнув ноги в коленях и прижав их к груди. Толпа вновь перешёптывается – Мингю слышит бесконечное «что он делает?» шёпотом, смотрит за тем, как взгляды многих цепляются за красную бандану, как все эти молодые люди вокруг пытаются понять действия своего лидера.       Мингю опускается на землю – тоже, – и дёргает Сокмина за рукав. Тот, кивнув, следует его примеру – тоже садится на землю. Он тянет рядом стоящего парня за рукав – без слов просит его сесть с ними, – и тот присоединяется, он тянет за рукав кого-то рядом, как делают и все остальные: медленно, неспешно, вся группа студентов без слов вскоре оказывается сидящей на земле прямо у университетских ворот.              — Хён, — Сокмин громко шепчет Сынчолю, внимательно наблюдая за происходящим на территории университета, — что мы будем делать дальше? Десантники… они ведь не станут… ну…              — Пока посидим тихо, — Сынчоль щурится, вглядываясь в фигуру офицера Юна – тот идёт навстречу одному из десантников. — Подождём немного. Офицеру Юну тоже всё это не нравится – им вообще было велено бить нас, чуть что.              — Они поэтому с дубинками? — Мингю кивком указывает на дубинку за спиной у офицера Юна. — Чтобы бить нас?              — Они не будут, — Сынчоль говорит тихо, но строго – офицер Юн уводит десантника в сторону, не позволяя тому приблизиться к воротам. — Полиция… не могу сказать, что они на нашей стороне, но… они точно не станут нас бить. Пока мы не проявляем агрессию и сохраняем порядок, от них нам ничего не будет.              — А они? Десантники? Не думаю, что они пришли угощать нас кимпабом и токпокки.              — Твоя правда, — Сынчоль соглашается, голос – слегка горький. — Пока мы к ним не лезем, всё должно быть нормально. Плакаты пока не достаём. Подождём немного.              — А немного… это сколько?              — Пока не знаю. Ничего не кричите. Может, десантники ещё уйдут. Если останется только полиция, нам будет немного проще.              Разговоры понемногу стихают – лишь изредка до слуха Мингю доносятся редкие шепотки, да и те – не пустые, не ради того, чтобы просто поболтать или скоротать время. Кто-то передаёт товарищам воду, кто-то – снимает с себя куртку и помогает закрыться от набирающего силу солнца. Тишина вокруг иногда прерывается проезжающими мимо редкими машинами – такси, – и автобусами. Людей, кроме них самих, на улицах почти нет – в воскресенье мало кто спешит на работу. Временами студенты в колонне роются в сумках – кто-то достаёт кимпаб или просто рисовые шарики без начинки, у кого-то даже находится во внутреннем кармане шоколадка.       Проходит, наверное, несколько часов.       Мингю на секунду задумывается о маме.               — Думаю, мы можем развернуть плакаты, — Сынчоль поднимается с земли, он протягивает руку – помогает сидящему рядом парню встать следом за ним. — Мы можем, конечно, сидеть здесь до бесконечности. Но так они нас не увидят и не услышат. Надо дать им понять, что мы пришли не просто так.              — Да, ты прав, хён, — Мингю просовывает руку в свою холщовую сумку – достаёт свою половину наволочки с написанными красной краской словами. — Надо уже что-то делать. Тишиной мы вряд ли чего-то добьёмся.              — Мы можем покричать? — Сокмин разворачивает наволочку тоже, стряхивает с неё откуда-то прилетевшие старые сухие травинки. — Может, что-то не слишком, м-м-м… провокационное? Что-нибудь нейтральное?              — Это можно, да, — Сынчоль медленным шагом движется вдоль разрозненных рядов студентов, смотря за тем, как каждый (или почти каждый) из них достаёт плакаты – на бумаге, на картоне, на постельном белье пестрят громкие, небезразличные лозунги. — Потребуем отменить военное положение? Как насчёт этого?              — Может, потребовать освободить Ким Дэ Чжуна? — в обсуждение включается другой студент – он, наверное, впервые за день что-то сказал. — Мои родители говорят, что…              — Да. Конечно, да, — Сынчоль кивает на слова парня и хлопает его по плечу. — Можно… чередовать, например. И то, и то очень важно. А то, как они поступили с Ким Дэ Чжуном…              Вздох.              — Они за всё ответят.              В следующие минуты никак не стихает шорох – продолжают разворачиваться плакаты, студенты немного распределяются по пространству перед университетскими воротами, освобождают друг для друга место, стараются ни в кого не врезаться и никому не мешать. Сынчоль наблюдает внимательно, помогает некоторым товарищам – у кого-то не получается держать плакат ровно из-за его размера, и лидер студенческого совета ловко перераспределяет людей, просит кого-то пересесть, помочь, ухватиться за ткань простыни с другой стороны. Все действуют сплочённо – ни у кого не возникает ни единой мысли о том, чтобы отказаться от всего этого и уйти.       Люди намерены идти до конца.              — Ну что, ребята, готовы? — Сынчоль возвращается на место – впереди всех, в центре, – он поворачивается к студентам лицом, смотрит на них, окидывает всю толпу взглядом. — Начнём с требования отменить военное положение. Скандируем громко и чётко – постарайтесь не сбиваться с ритма. Берегите голос. Он вам ещё понадобится.              Сынчоль не садится снова – он лишь отворачивается от толпы студентов, поворачивается лицом к воротам университета.       Он набирает в грудь побольше воздуха.              — Отмените военное положение! Отмените! Военное! Положение!              — Отмените! Военное! Положение! От-ме-ни-те!              Толпа скандирует с Сынчолем в унисон – голоса почти двухсот человек (а, может, уже и больше) вдруг разрывают тишину улицы Кванджу. Мингю кричит почти до хрипа – он приставляет руки ко рту, делает из них рупор – наволочка с лозунгом падает ему на колени, но он едва это замечает: ярость из-за несправедливости происходящего будто обдаёт его кипятком с головы до ног. Он совершенно игнорирует совет Сынчоля беречь голос – сейчас подобная мера безопасности кажется ему совершенно ненужной, излишней, нелепой. Зачем беречь голос, когда власти, полиция, военные – все они пытаются тебя его лишить?       Ради чего беречь то, что у тебя так отчаянно и жестоко пытаются забрать, чтобы никогда не вернуть?              — Мингю-хён, — Сокмин тихонько касается его плеча, когда скандирование встаёт на паузу – Сынчоль даёт всем отдохнуть спустя пару минут. — Ты как? Ты… ты наволочку уронил.              — Ох, да, — Мингю откашливается и неловко трёт собственную шею – горло уже немного болит. — Сейчас…              Он достаёт из холщовой сумки стеклянную бутылку с водой и делает пару небольших глотков – воду ещё стоит поберечь, горло нужно только немного смочить. Он передаёт бутылку Сокмину – его друг тоже, как и он сам, смачивает уставшее горло.              — Освободите Ким Дэ Чжуна! Освободите! Ким! Дэ! Чжуна!              — Освободите Ким Дэ Чжуна! Освободите! Ким! Дэ! Чжуна!              Следующий лозунг кажется ещё более громким – несмотря на то, что горло у Мингю устало спустя первые три минуты выкриков, он старается, как может – руки больше не помогают ему рупором, не делают его голос громче, но вместо этого он держит свой лозунг высоко над головой – обеими руками дёргает наволочку, старается поднять её даже выше, чем ему позволяет длина рук. Лозунг красный, кричащий, будто написан не красками, а кровью – его, Сокмина, Сынчоля – всех.              «Студенты – не враги!»              — Отмените военное положение! Освободите Ким Дэ Чжуна!              Лозунги сменяют друг друга – они одинаковые, уже въевшиеся в память, слоги отскакивают от зубов, от языков – студенты скандируют эти слова, как заколдованные, так громко, так чётко и с неутихающей болью: за себя, за своих товарищей.       За своё будущее.              — Верните нам демократическое правительство! — из середины раздаётся громкий низкий голос – кто-то из студентов решает закричать во время паузы между скандированием. — Эй, военные! Солдаты! Возвращайтесь в свои казармы! Вы здесь никому не нужны!              — Прекратите балаган!              Через толпу проходит один громкий возглас, когда в воротах университета появляются десантники – сначала один, с автоматом наперевес, затем – ещё двое, трое, семеро.       Мингю насчитывает тридцать солдат.              — Вам было ясно сказано – университет закрыт! — тот, что идёт впереди, вновь начинает говорить. — Убирайтесь отсюда! Это последнее предупреждение! Даю вам пять минут на то, чтобы уйти невредимыми.              — А иначе – что? — Сынчоль делает шаг вперёд – прямо к десантнику – безоружный, даже без плаката в руках. — Выстрелите в нас? В безоружных студентов? Прольёте кровь на улицы нашего города?              — Послушай, парень, — десантник с закрытым лицом делает шаг Сынчолю навстречу – он понижает голос, не позволяет никому больше услышать его слов. — Я даже не моргну, когда прострелю твою пустую башку. Бери своих дружков и проваливай отсюда. Нам был дан указ – не допустить протестов. Я даю тебе шанс выжить. Уходите.              — Ладно, — Сынчоль усмехается и разворачивается к нему спиной, идёт обратно к толпе. — Ребята! Уходим. Кажется, нам здесь не рады, и учиться нам сегодня не дадут.              — И что теперь, по домам? — Мингю не может сдержать удивлённого возгласа – он подскакивает с места, и голова у него теперь немного кружится. — Но хён, это ведь…              — Тише, — Сынчоль хватает Мингю за предплечье и переходит на шёпот. — Это – план «Б».                                          Мингю шагает по припылённым улицам Кванджу – толпа вокруг него топчет по асфальту, шумит, кричит – кругом пестрят наволочки, большие листы бумаги, кто-то просто активно жестикулирует. Кричалки и лозунги не стихают – они теперь более хаотичные, менее слаженные, каждый кричит то, что хочет. Люди по краям колонны разбегаются в стороны – бегут к домам, стучат в ворота, в двери, кто-то – даже в окна. Сам Мингю остаётся в колонне – он следит за порядком, за тем, чтобы никто не поранился, – но от этого действует не менее уверенно. Он тоже кричит: требует соблюдения своих прав, требует, чтобы военное положение было отменено сей же час. Он призывает к свободе – для себя и своих товарищей, для своей семьи.       Колонна проходит мимо рынка – протестующих уже заметно больше, чем было этим утром, – там, среди торговых рядов, жизнь будто и не останавливалась, не переключалась на другой режим. Люди совершенно спокойно делают покупки – берут продукты для себя и семьи, какие-то специи, вещи, посуду…       Мингю всё это кажется неуместным.              — Эй, молодёжь! — вдруг среди множества голосов, скандирующих одно и то же, слышится чужой, совсем взрослый, голос. — Вы ведь идёте в центр?              — Да, дядюшка! — Сокмин отвечает крикнувшему торговцу, машет ему в ответ рукой и улыбается – широко, почти беззаботно. — Пойдёмте с нами!              Мингю усмехается – Сокмин зовёт за собой людей с такой энергией, со всей добротой, которая в нём только есть. Торговец, конечно, не бежит, сломя голову, за толпой – у него ещё много товара, который нужно продать, чтобы прокормить семью. Но время от времени к колонне присоединяются люди – горожане, обычные прохожие, засматриваются на плакаты, они читают все эти надписи, каждая буква – красная, синяя или чёрная, – все они заставляют что-то загореться в груди. Те, кто поначалу проходит мимо – может, спешит по своим делам или просто домой в этот солнечный выходной день – в итоге присоединяется к колонне, где-то там, ближе к её концу, где ряды студентов немного редеют.       Выкрики становятся громче.              — Хён! — Мингю прорывается к Сынчолю через толпу – все останавливаются у железнодорожного вокзала, чтобы перегруппироваться. — Хён, что дальше? Идём к Кымным-ро?              — Да, — Сынчоль кивает, делая глоток воды из стеклянной бутылки. — Мы пойдём к католическому центру. Если они не хотят позволять нам учиться, то должны позволить хотя бы молиться?              — Молиться? Ты это серьёзно, хён?              — Молиться ведь совершенно необязательно, — Сынчоль пожимает плечами, передавая бутылку своему брату. — Но нападать на безоружных демонстрантов возле католического центра будет… скажем, немного цинично.              — Сынчоль, — Сынмин принимает бутылку и качает головой, прокручивая прозрачное стекло в руках, — я думаю, ты немного недооцениваешь потенциал властей. Они всё-таки ввели военное положение. Это всё не просто так, Сынчоль, это…              — Хён, не думай, что я совсем глупый, — Сынчоль вздыхает, скрещивая руки на груди и смотря в сторону улицы, по которой колонне предстоит пройти, чтобы попасть на большой проспект. — Я знаю. Я понимаю, что мы рискуем, что я подвергаю нас опасности. И я не отказываюсь от этого. Но послушай.              Все – и Сынмин, и Мингю с Сокмином, и окружающие их студенты – поворачивают головы к Сынчолю. Хоть он и обращается только к собственному брату, его голос невозможно игнорировать.              — Нельзя просто сидеть, сложа руки. Вчера они устроили переворот, арестовали Ким Дэ Чжуна, ввели военное положение – всё просто для того, чтобы заткнуть нам рты. Для того, чтобы мы оказались в ситуации, где даже высказать собственное мнение будет страшно – страшно, потому что одно неверное слово, один слишком тяжёлый вздох в сторону действий властей – и ты окажешься за решёткой. А может, ещё где похуже. Если это не остановить сейчас, если не попытаться…              — Ты всё верно говоришь, — Сынмин кивает, смотрит на младшего брата с уважением. — Ты говоришь верно, Сынчоль, и мыслишь ты справедливо и правильно. Просто… Я переживаю за тебя, ладно? Родители мне голову снесут, если с тобой что-то случится. А я правда не хочу, чтобы ты пострадал. Сынчоль. Пообещай мне одну вещь.              — Какую, хён?              — Я тебя очень прошу, — Сынмин шагает ближе к Сынчолю и кладёт руку ему на плечо, наклоняется ближе – чтобы никто больше не слышал. — Очень прошу. Если вдруг начнётся… что-то нехорошее. Пожалуйста, Сынчоль. Не лезь в самый центр. Держись подальше от того, что может тебя ранить. Ладно? Пожалуйста. Я себе ни за что не прощу, если ты пострадаешь. Пообещай мне.              — Хён, — Сынчоль кладёт руку на плечо Сынмину – возвращает братский жест, — я не стану обещать того, в чём не уверен. Но я… постараюсь, ладно?              — Ладно.              — Транспарант тоже пока придержим, ладно, хён?              — Точно?              — Да, — Сынчоль кивает, поправляя на плече холщовую сумку. — Развернуть его можно в любой момент. Но думаю, стоит подождать. По крайней мере, пока мы не дойдём до католического центра. Там посмотрим по обстановке. Но я думаю, что…              — Эй, молодёжь!              Студенты оборачиваются на крик – к ним торопливой, неловкой походкой спешит мужчина лет шестидесяти пяти. Кожа у него загорелая, рукава рубашки в мелкую клетку подвёрнуты – подняты до локтей.              — О, дядюшка, — Сокмин делает шаг ему навстречу – узнаёт это добродушное лицо. — Решили всё-таки к нам присоединиться?              — Ох, нет-нет, — мужчина машет на Сокмина рукой. — Староват я для этого. Тут… моя жена просила передать вам это.              Мужчина склоняется в небольшом поклоне и протягивает Сокмину четыре свёртка из домашних хлопковых полотенец – в каждой руке у него по два таких. Сокмин чуть не роняет один из них, однако Мингю, очень вовремя появившийся прямо у него под боком, не позволяет этому случиться. Мингю слегка хмурится – свёрток в его руках ещё тёплый, немного влажный на дне. Он заглядывает в просвет в складках кухонного полотенца – через узел, сощурившись, он видит…              — Жена как увидела вашу колонну, сразу за рис взялась, — мужчина поясняет немного неловко, трёт огрубевшими мозолистыми пальцами заднюю сторону шеи. — Сказала: «дети голодными не должны ходить». Тут не очень много, но…              — Дядюшка… — Сокмин расплывается в широкой улыбке и передаёт свёртки Сынчолю – без слов просит их передать еду тем, кто ещё не ел. — Спасибо. Передайте своей жене, что мы всё съедим! И если всё же передумаете… Мы будем у католического центра на Кымнам-ро.              — Вы хорошее дело делаете, ребята, — мужчина хлопает Сокмина по плечу. — Это меньшее, чем мы, старики, можем вам помочь.              Чумокпаб расходится за считанные минуты – рисовые шарики максимально простые, они без изысков: среди рисовых зёрнышек встречается чёрный кунжут, специй не очень много – но даже так угощение кажется особенно тёплым. Мингю руками делит доставшийся ему рисовый шарик и отдаёт половинки двум парням ближе к концу колонны. До него самого голод ещё не добрался, да и в сумке у него что-то точно есть.       Еду следует приберечь на потом.              Мысли у Мингю становятся тревожными, немного путанными, шумными, когда колонна студентов во главе с Сынчолем наконец выходит на Кымнам-ро. Сердце в груди начинает биться немного быстрее, когда в поле зрения появляется католический центр – здание совсем новое, современное: железобетонная семиэтажка мало походила на церковь в её привычном понимании. Мингю никогда не бывал внутри – у него как-то не было повода посещать этот центр, – однако от знакомых знал, что в самом здании были не только часовня и администрация епархии, но и христианская радиостанция. Мингю никогда её не слушал.       Он никогда не думал всерьёз о боге.              — Какой у нас план, хён? — Сокмин садится на асфальт рядом с Сынчолем – прямо перед католическим центром – и разворачивает половину наволочки с лозунгом, пока не поднимая её над головой. — Сидячая забастовка?              — Угу, — Сынчоль в ответ мычит, смотрит по сторонам, старается всё контролировать. — Всё как у университета. Кричим лозунги, разворачиваем плакаты. И ни в коем случае не поддаёмся на провокации.              Сынчоль встаёт с земли и машет руками – привлекает к себе внимание.              — Друзья! Спасибо, что присоединились к нам сегодня. Я уверен, что вместе мы сможем добиться соблюдения наших прав и свобод! Нас уже так много… Пожалуйста, давайте приложим все усилия, чтобы власти нас услышали! Не дадим им перекрыть нам кислород!              Он делает шаг к Сынмину и протягивает ему руку – помогает брату встать с земли. Вместе они разворачивают транспарант – стоят с ним гордо, крупные буквы смотрят не на толпу студентов, рассредоточившихся на уже нагретом солнцем асфальте, а от них – туда, в город.              «ДОЛОЙ КОНСТИТУЦИЮ ЮСИН!»              Мингю щурится, глядя на просвечивающие из-за солнечного света слоги – он видит их зеркально и из-за этого читает медленно. Но когда всё-таки понимает смысл написанного, вскакивает с земли тоже, одним шагом сокращает расстояние между собой и Сынчолем, трогает того за плечо.              — Хён… Ты ведь… ты ведь просил обойтись без провокаций. Ты… ты уверен, что…              — Да, Мингю, я это говорил, — Сынчоль кивает и поднимает транспарант немного выше. — Но разве я говорил, что сам не собираюсь провоцировать власти?              — Но хён…              — Не волнуйся, Мингю, — к Сынчолю присоединяется Сынмин, оглядываясь на Мингю и улыбаясь ему – тоже совсем по-братски. — Совсем без провокации у нас тоже может ничего не получиться – тогда мы не привлечём никакого внимания к тому, что нас беспокоит. Мы подготовились.              — Ладно.              Мингю отступает с учтивым кивком – если с Сынчолем он мог иногда поспорить, не согласиться с его идеями или предложить свои – более мягкие – то против старшего брата Сынчоля, Сынмина, он никогда не выступал. Несмотря на более сговорчивый нрав, Сынмин отчего-то казался Мингю гораздо более грозным, чем Сынчоль. И если Сынчоль большую часть времени был бурей – эмоций, чувств, невысказанных недовольств…       То Сынмин был перед этой бурей затишьем.              Кричалки и лозунги в ближайшие часы не стихают – студенты прерываются время от времени лишь затем, чтобы промочить горло уже тёплой водой, кто-то из колонны заходит в открытый католический центр, чтобы воспользоваться туалетом или умыть лицо – в жаркую погоду даже капля воды кажется спасением. Работники центра относятся к студентам с пониманием – кто-то из них выносит свежую воду для демонстрантов, кто-то – просто наблюдает из окна, но высовываться не набирается смелости.              — Ох, там, похоже, полиция… — из толпы за Мингю тревожно повторяют голоса.              — Это офицер Юн, — Сынчоль говорит совершенно спокойно и хмурится, всматриваясь в чужую фигуру по ту сторону проспекта. — Как-то… он тревожно выглядит.              — Да… не нравится мне это, — Сынмин щурится – фокусирует взгляд на полицейском, машущем им и показывающем куда-то в сторону. — Я не понимаю, что он пытается сказать. Ты слышишь?              — Он слишком далеко, — Сынчоль качает головой, но тут же поворачивает её в направлении, куда офицер Юн указывает руками. — Ох. У нас гости.              — Сколько их там? — Сокмин, держась за плечи Мингю, слегка подпрыгивает, пытаясь рассмотреть идущую к ним колонну десантников. — Человек тридцать, как утром?              — Да нет… Сокмин, Мингю. Пройдите вдоль колонны, попросите людей немного рассредоточиться. Мы с Сынмином ещё постоим, задержим их, если что. Постарайтесь создать пространство, чтобы, если что, люди могли разбежаться. Хорошо?              — Хён…              — У нас мало времени. Делайте, как я говорю.              Следующие минуты проходят для Мингю словно в замедленной съёмке. Голосом, уже изрядно севшим после долгого повторения лозунгов и кричалок, он хрипло просит – почти умоляет – людей рассесться немного свободнее на горячей земле. Некоторые из них препираются – кто-то не хочет сидеть под палящим солнцем, кто-то – просто не хочет далеко отходить от друзей. Сокмин помогает людям руками – он тянет их за плечи, поторапливает – его голос полон тревоги, но он по-прежнему старается улыбаться.       Мингю, как бы ни старался, улыбку натянуть на собственные пересохшие губы не может.              — Приказываю всем немедленно разойтись! — громкий голос пронзает звучащий кругом шорох перемещений и мелкие разговоры. — Расходитесь по домам! Ра-зой-ди-тесь!              Никто из протестующих даже не думает покидать место, на котором сидит.       У Мингю по всему телу пробегает холодок, когда он всматривается в кричащего военного – у того на голове крепкий шлем с опущенным забралом, под шлемом – закрывающая лицо балаклава. Когда военный поворачивается в сторону, чтобы прокричать свои бессмысленные приказы туда, Мингю на секунду замирает – за спиной у военного угрожающе висит автомат.       Мингю тревожно надеется на то, что он не заряжен.              — Пошли вон отсюда, — военный рычит сквозь ткань балаклавы, делая шаг ближе к Сынчолю. — Я неясно выражаюсь? Убирайтесь. Марш по домам.              — Мы никуда не уйдём, — Сынмин возражает, не трогаясь с места. — Это мирная демонстрация, мы имеем на неё полное право.              — Да, — Сынчоль соглашается с братом, движением рук дёргая транспарант, расправляя его. — Это право гарантируется всем гражданам нашей страны 18-й статьёй Конституции. В ней говорится…              — Можешь не цитировать, — военный отмахивается от слов Сынчоля, как от писка назойливого комара и тянет за ремень автомата – за долю секунды оружие оказывается у него в руках. — Да, да, ты молодец, знаешь Конституцию Юсин наизусть. Прекрасная работа, студент.              Сынчоль хмурится – из уст военного похвала звучит как насмешка.              — Вот только ты сам, — солдат показывает пальцем вверх – на развёрнутый транспарант, — просишь эту Конституцию отменить.              Одним резким тычком приклада под грудину – в солнечное сплетение – десантник заставляет Сынчоля упасть на колени, схватиться за живот. Его сдавленный стон доносится до ушей Мингю, заставляя его повернуться мгновенно, мышцы шеи отзываются ноющей болью на такую резкость. Мингю застывает, глядя, как Сынчоль корчится от боли – их с Сынмином транспарант медленно планирует на пешеходную дорожку. Белая ткань с яркими кричащими буквами теперь больше походит на тонкую бесполезную тряпку – другие военные, без автоматов, но зато с дубинками – картинно топчут её ногами, пачкают отпечатками тяжёлых берцев.              — Немедленно покиньте проспект! — другой солдат приказывает громким звонким голосом, прокручивает в руке дубинку. — Ваше право на эти… сборища отменено военным положением! Это последнее предупреждение! Немедленно! Покиньте! Проспект!              Военные всё прибывают – Мингю уже кажется, что их в разы больше, чем их – студентов. Он помогает Сынчолю подняться – подхватывает его под мышками вместе с Сынмином и через силу ставит на ноги. Глаза у него теперь озлобившиеся – от этой несправедливости хочется выть.              — Сволочи, — Сынчоль выплёвывает густой сгусток слюны на землю перед собой. — Твари. Нельзя сдаваться.              Он почти вырывается из рук Сынмина и Мингю, но те держат его слишком крепко.              — Сынчоль, нет, — Сынмин с силой сжимает предплечье брата, не давая тому вырваться и совершить непоправимую ошибку. — Не надо. Не нападай первым.              — То есть ты предлагаешь просто смотреть, как они разгоняют нас? — голос Сынчоля звучит сдавленно, он всё ещё держится рукой за живот, дышит тяжело, лёгкие с трудом наполняются воздухом. — За то, что мы просто здесь сидим? Хён, ты… ты в своём уме? Это…              — Эй ты!              Пронзительный свист одного из десантников заставляет всех – и студентов, и военных – повернуть свои головы к источнику резкого звука. Мимо толпы военных идёт молодой человек – может, немногим старше самих студентов.       Однако он никак не реагирует на зов.              — Эй! А ну, остановись! Это приказ!              — Немедленно остановитесь! Эй! Кому говорят!              — Это последнее предупреждение!              — Почему… он не останавливается?              Сокмин подходит ближе к Сынмину, Сынчолю и Мингю – пока он помогал всем рассредоточиться, а кому-то – подняться, – пропустил начало конфликта. Неизвестный им молодой мужчина продолжает медленно идти вперёд, как ни в чём не бывало – он будто не замечает (или делает вид, что не замечает) большое количество людей вокруг, он словно не слышит, что уже как минимум пятеро вооружённых дубинками и штыками военных призвали его остановиться.       Мингю дёргается вперёд – он протягивает руку, чтобы потрясти незнакомца за плечо, но Сынчоль не даёт ему сдвинуться с места.              — Не дёргайся.              Незнакомец врезается прямо в военного – смотря себе под ноги и не поднимая головы, он и не заметил, что перед ним появилось живое препятствие. Молодой человек тут же делает шаг назад – он кланяется в извинении, почти в девяносто градусов, и что-то мычит себе под нос.       Слишком поздно.              — Эй, — задетый военный пихает молодого человека в плечо, отталкивает от себя, заставляя того спиной врезаться в другого военного. — Удостоверение личности покажи. Давай сюда.              — Куда ты вообще идёшь? — второй солдат толкает парня в спину – обратно к своему сослуживцу. — Отвечай на вопросы!              — М-м-м… м-м-м.              — Говори ясно! Назови своё имя, давай сюда удостоверение!              — М-м-м! М-м-м!              — Вы что делаете?! — Мингю поднимает голос, снова рвётся вперёд, но всё ещё безуспешно. — Оставьте его в покое, дайте ему пройти!              — Ага, чтобы он устроил беспорядки в другом районе?! — третий военный лениво заносит дубинку над головой. — Ещё чего.              Первый удар приходится молодому человеку в спину – от неожиданной резкой боли он ревёт, падает на колени, валится на спину, защищая ушибленное место от новых ударов.       Военных это только раззадоривает.              — Тьфу ты, — тот, в кого парень врезался первым, достаёт свою дубинку. — А мог бы просто дать нам документы.              Время останавливается.       Секунды ударяют о слух ударами дубинок по всему телу невинного парня – один, второй, двадцать восьмой – им словно нет конца. Дубинки взмывают в воздух и падают вниз – военные бьют свою жертву с каким-то особенным остервенением, они что-то кричат, покрывают несчастного самыми нелестными словами.       Стук, стук, стук.              — А ну говори! — один из десантников тянет жертву за волосы, приподнимает с земли. — Где твои документы?!              — М-м-м! — из широко открытого рта выходят лишь нечленораздельные звуки.              — Да ты, сука, издеваться вздумал? — военный перекладывает дубинку из одной руки в другую, подтягивает её – ухватывается за более широкую часть, наставляя тупой конец на окровавленное лицо. — Документы где?              — Вы что творите?! — из груди Сынчоля вырывается нечеловеческий, но по-прежнему сдавленный рёв. — Подонки! Дайте ему уйти!              Какая-то студентка визжит, наконец обращая внимание на зверства военных – тот, что с дубинкой, приставляет её наконечник к приоткрытому рту. Его сослуживец с усмешкой дёргает парня за подбородок – открывает ему рот шире, позволяя другому солдату просунуть дубинку внутрь.              — Что толку от тебя, всё равно не говоришь… Что у тебя там?              Военный щурится, пытается рассмотреть прямоугольник в чужих руках – удостоверение личности, выцветшее, потрёпанное, пачкается каплями крови – тёмно-красная жидкость стекает у молодого человека из по-прежнему открытого рта, попадает на пожелтевшую бумагу, на красную – чуть более светлого оттенка – печать.       Слишком поздно.       Стук. Стук.       Стук-стук-стук.       Всё смешивается в какой-то белый шум.       Белый шум с примесью крови.              — Вы что делаете, подонки?!              Теперь орёт уже Мингю – он рвётся вперёд, к этому несчастному, ни в чём не виновному человеку, лежащему теперь в луже собственной крови. Он отчаянно хочет помочь, накрыть жертву зверств своим телом, раскидать этих военных – они такие трусы.       Трусы.       В трусливых, постыдных балаклавах, обезличенные – в крепких шлемах с угрожающими забралами. С дубинками из крепкого утяжелённого пластика – трусливо наносят удары по тому, кто не может ударить в ответ. Втроём, вчетвером – на одного, атакуют так, словно борются с вооружённым до зубов врагом.       Словно враги – не они сами.              — Эй! — один из военных оборачивается к толпе студентов, хватаясь за защищённый шлемом затылок. — Кто это сделал?!              Забрало поднимается – резко, с агрессией, – а глаза военного рыщут по толпе, выискивая того, что посмел – кто позволил себе такую наглость.       Мингю смотрит на отскочивший в сторону небольшой камень – у него углы и плоскости неровные, шершавые.       Совсем не так, как его учили на геометрии давным-давно ещё в школе.              — Тот, кто это сделал, — военный с автоматом делает шаг навстречу толпе, — а ну, выходи! Покажи лицо! Или что, струсил? Считаешь, это нормально – кидать камни?! Кому-то в голову?! А?!              — А дубинкой избивать инвалида – нормально?!              Кто-то кричит на военного в ответ, чем привлекает всеобщее внимание. Мингю впервые видит этого парня – он невысокий, но голос у него звонкий, громкий.       И ещё по камню – в обеих руках.              — Парень, ты так не шути, — несколько десантников собираются в кучку, у каждого наперевес – пластиковая дубинка. — Мы вас вежливо просим – ещё раз. Расходитесь по домам. А иначе…              — Иначе что? — незнакомец усмехается, прокручивая камень в руке. — Изобьёте до смерти? Или сначала посмотрите удостоверение личности?              — Давай его сюда. Раз ты такой смелый.              — Ещё чего, — парень с камнями фыркает и прокручивает камень в руке снова. — Моё имя – Ли Джихун. А вы… Вы бы хоть врача парню привели. И вправду ведь помрёт. А вы… запомнитесь всем как убийцы.              Один из солдат поворачивается к парню без сознания – удостоверение инвалида лежит рядом с ним, запачканное кровью.       Слабое дыхание выходит страшными хрипами.              — За него не переживай, без тебя разберёмся, — десантник шагает ближе к Джихуну, перекладывает дубинку из одной руки в другую. — Подойди. Я просто проверю твоё удостоверение личности.              Военный выставляет вперёд одну руку – жестом подзывает Джихуна к себе. Тот хмурится и не сдвигается с места – шепотки студентов вокруг становятся беспокойнее.              — Хён, ты его знаешь? — Мингю наклоняется к Сынчолю – тот всё ещё морщится от боли в животе. — Он, что, совсем с ума сошёл?              — Знаю, да… — голос у Сынчоля немного сдавленный. — Это главред университетской газеты. Правда вот… она уже давно не выходит.              — Цензура, что уж тут сказать, — Сынмин трёт заднюю сторону шеи – нервно, ладони у него потные. — Ох, смотрите…              Подоспевшие медики склоняются над пострадавшим от зверств военных – они трясут его за плечи, пытаются привести в чувство, что-то спрашивают. Один из врачей качает головой – в усталых чертах лица считывается разочарование.       Белая ткань на бездыханном теле слишком быстро пропитывается кровью.              — Ты плохо слышишь? — десантник обращается к Джихуну вновь. — Сюда иди, говорю.              — Нет, спасибо.              Джихун делает шаг назад – один, другой. Заносит руку с очередным камнем над головой – он почти не целится, намереваясь запустить его в военного вновь.       Но удивлённый от неожиданного захвата сзади возглас – едва слышный, больше похожий на вздох – рушит все его планы.              — Эй! — Мингю делает шаг вперёд – рука сжимается в кулак. — Отпустите его!              — Любой преступник должен быть задержан, — военные окружают Джихуна, а объяснение для Мингю звучит как насмешка. — Это попытка причинить вред здоровью представителю власти.              — Идите нахуй, — Джихун выплёвывает, извивается в чужих руках – всё тщетно: военный выше, крупнее и явно сильнее него. — Причинить вред здоровью? Очень легко получить травмы, когда ты в шлеме, да?              Первый удар – наконечником дубинки в солнечное сплетение – оставляет кровавое пятно у Джихуна на рубашке. Он отчаянно старается стоять прямо – кусает губы почти до крови, подавляет в себе болезненный стон. Корпус наклоняется лишь чуть-чуть, однако дрожь у Джихуна в коленях заставляет военного злорадно усмехнуться.              — Ты очень смелый, Ли Джихун, — наконечник упирается Джихуну в живот – дубинка прокручивается, заставляя его поджать губы сильнее в попытке вытерпеть боль. — Я бы сказал, даже слишком.              — Отпустите его! Вы ведь… вы ведь даже не пострадали!              Мингю пытается шагнуть вперёд – руки сжаты в кулаки, в тёмных глазах – ничего, кроме ярости. Сокмин и Сынмин хватают его за плечи, тянут на себя – они молчат, но Мингю и сам понимает прекрасно, что лезть на рожон не стоит, что ему нужно сейчас сохранять спокойствие, не позволять себе нападать первым, даже если этим нападением он всего лишь хочет защитить кого-то ещё.              — Шлем пострадал. Видишь, вот здесь царапина.              Упомянутой царапины Мингю не видит – он жмурится, слыша новые удары пластика о тёплое человеческое тело.       Пока тёплое.       Стук.       Стук. Стук.       Стук-стук-стук.              Стучат дубинки. Или кеды по разгорячённому асфальту.       Или – сердце в груди. Так громко, что оглушает – стучит везде, по всему телу – кровь пульсирует по венам, стучит в ушах, приливает к глазам.       Всё окрашивается в красный.              Мингю успевает только озираться по сторонам, уклоняясь от дубинок, которые теперь – везде на темнеющем Кымнам-ро. Они свистят, рассекая горячий воздух, приземляются на чужие спины, бьют по головам, по рукам – бьют везде, докуда руки военных могут дотянуться. Там, где одному десантнику справиться не выходит, военные собираются в кучу – они бьют студентов и случайных прохожих ногами, кричат остервенело, с гневом и яростью – почти с ненавистью. Рука Сокмина выскальзывает из ладони Мингю – тот спотыкается о чьи-то распластанные на дороге ноги, падает с едва слышным писком.              — Поднимайся! — крик у Мингю выходит хриплым, сорванным – он делает несколько шагов назад, тянет Сокмина на себя, помогает встать. — Ушибся?              — Я в норме, — друзья едва уклоняются от одного из военных – тот бежит за кем-то, размахивая дубинкой. — Где Сынмин и Сынчоль?! Ты их видел?              — Сюда!!!              Мингю и Сокмин оглядываются на громкий, почти нечеловеческий крик – Сынчоль машет им из переулка снятой с собственных плеч курткой, отмахивается от брата, тянущего его за собой. Времени думать у них нет – больше нет – нет, как нет теперь того несчастного парня-инвалида, нет, как нет теперь Ли Джихуна, забитого насмерть из-за царапины на чужом шлеме.       Времени теперь нет, как нет теперь надежды на то, что власти всё-таки прислушаются к студентам.              — Хён! Куда мы теперь?!              — За мной, — Сынчоль командует строго – силы наконец вернулись к нему, удар в солнечное сплетение будто совсем позабылся. — Нам надо где-то укрыться. Можно попробовать попасть в католический центр. Я видел, как туда забегал кто-то из нашей толпы.              — А как же остальные?! Мы все туда войдём?              — Мингю…              — Хён, так нельзя, это ведь…              — Замолчи, Мингю, — Сынмин рявкает, выглядывая из-за стены – смотрит, насколько далеко от них вход в католический центр. — Да, это плохо. Но мы не можем спасти всех. Нам надо за собственные жизни переживать, пойми ты наконец.              — Хён, — Сынчоль несильно сжимает плечо брата, качая головой. — То, что мы не сможем спасти всех – очевидно. Но… всё-таки. Давай попробуем помочь, кому сможем. Нам нужен новый план.              — Какой ещё план, Сынчоль? — Сынмин говорит сквозь стиснутые зубы – в горле у него стоит ком, разговаривать трудно. — Двоих эти ублюдки уже точно убили. Я… я не могу допустить, чтобы убили ещё и тебя. Не могу.              — Предлагаешь бросить всё? Уйти домой, подчиниться этим уродам? Нет, хён.              Сынчоль делает шаг к выходу из переулка – Сокмин и Мингю смотрят на него с клокочущей в груди липкой тревогой.              — Если мы так поступим… значит, тот парень и Ли Джихун погибли зря. Значит всё вообще было зря. Хён. Я так не хочу. Поэтому…              Сынчоль хмурится, наблюдая за тем, как перед самым входом в католический центр военные собираются в импровизированное оцепление.       Людей с автоматами становится больше.                                   Ночь проходит в тревоге – периодический топот берцев по асфальту автоматически делает сердечный ритм более неровным, быстрым. Сынмин, Сынчоль, Мингю и Сокмин передвигаются по улицам мелкими перебежками – совсем как все остальные. Студенты сбиваются в небольшие группы – укрываются от военных, как могут. Кто-то от отчаяния залезает в кучи мусора в переулках, кому-то удаётся попасть в чей-то дом – укрыться там, остаться незамеченным. Сокмин жмурится, когда видит, как пара военных волокут какого-то парня по улице – ворвавшись в чей-то дом, выбив двери ногами, они вытащили оттуда незнакомца, чтобы избить.       Голова у него раскачивается из стороны в сторону почти безжизненно.       Мингю это болезненно напоминает Ли Джихуна.              — Говори! Ты студент?!              — Нет же! — раздаётся сдавленный крик из соседнего переулка. — Я женат, у меня жена беременна! Отпустите меня!              — Вот же твари, — Сынчоль рычит себе под нос, не давая никому выйти под лучи рассветного солнца. — Они так и будут избивать всех подряд?              — Похоже на то, — Сынмин кивает. — Н-да. Домой идти смысла нет. И там найдут.              — Суки. Совсем озверели.              Адреналину в крови будто нет конца – каждый шорох, каждый подозрительный шум заставляет тело мобилизоваться, напрячься. Зрачки у всех давно расширены, о еде никто не задумывается даже на долю секунды. Мелкими перебежками Сынчоль вновь приводит своих друзей к выходу на Кымнам-ро – католический центр всего-то по ту сторону дороги.              — Они вообще не уходят? — он разочарованно вздыхает, потирая переносицу – сердце в груди стучит бешено. — Они теперь ещё и с автоматами все. Класс.              — Хён, смотри, смотри, — Мингю касается плеча Сынчоля, кивает куда-то в сторону. — Там… там тоже военные?              Сынчоль щурится – в едва-едва светлеющем городе он с трудом разглядывает группу людей. Сокмин трогает его за другое плечо, заставляет повернуть голову на восток – туда, где солнце лениво поднимается в небо: только-только показывается из-за горизонта. Силуэты людей – их там десятки, если не сотни – заставляют брови Сынчоля подняться вверх.              — Это… не военные, — Сынмин качает головой, выглядывая на толпы людей, шагающих на Кымнам-ро. — Посмотри. Ни шлемов, ни дубинок.              — Ага… Это, что, новые…              — Отмените! Военное! Положение! От-ме-ни-те!              Голос кого-то одного – в начале новой колонны – раздаётся громко-громко, отражается от стен зданий вдоль проспекта. Вскоре ему вторят из всё прибывающих других колонн, из окон – голоса, кажется, звучат отовсюду теперь – злые, отчаянные, требующие их услышать.       На доли секунды в сердце Мингю вновь искрами полыхает надежда.       Спустя часы кому-то даже удаётся повалить военного на землю – тому не повезло нарваться на слишком уж сплочённых работяг с завода по производству автомобилей. С восторженными криками они отбирают у десантника дубинку – тяжёлый пластик с налипшей кровью оказывается направлен на самого солдата, удары приходятся по спине, по голове, защищённой шлемом. К студентам присоединяются горожане – их будто становится больше с каждой минутой – они пытаются оказывать сопротивление, как могут, вступают в драку с военными – их количество тоже растёт.       Их сильно больше.              — Вот же чёрт, — Сокмин догоняет Мингю, прячась за появившейся на Кымнам-ро машине такси. — Я только что видел, как эти твари избили мальчишку.              — Мальчишку? — Мингю выдыхает, стараясь угомонить бешено колотящееся сердце. — Он, что, маленький?              — Лет четырнадцать на вид, — Сокмин кивает, осторожно выглядывая из-за корпуса автомобиля. — Не знаю, я попытался их отвлечь, бежал, как мог… Надеюсь, пацану кто-нибудь поможет.              — Что нам делать вообще? — Мингю говорит в сердцах, прячет лицо в руках – весь ужас происходящего будто сваливается на него огромной глыбой животного страха. — Они же нас всех тут переубивают… Суки! Сами вооружены до зубов, а нам что остаётся делать?!              — Тш-ш, Мингю-хён, — Сокмин кладёт свою руку – дрожащую – на руку Мингю. — Нам всем сейчас страшно. Я знаю. Давай держаться вместе, м?              — Эй, молодёжь!              К Сокмину и Мингю в полуприседе подходит мужчина – тот самый, что вчера принёс им в полотенцах чумокпаб. Он улыбается – совсем по-отечески – и протягивает им свёртки вновь.              — Где ваши друзья?              — Дядюшка! — Сокмин склоняет голову в вежливом поклоне, принимает свёрнутые полотенца с едой двумя руками. — Они… Мы… мы разделились, когда убегали от военных.              — Вам лучше уйти, дядюшка, — Мингю кланяется мужчине тоже – голос у него дрожит, он беспокойный, тревожный. — Тут… небезопасно.              — Ладно тебе, студент, — мужчина садится рядом с ними в импровизированное укрытие. — Я не могу остаться в стороне, когда страдают детишки вроде вас.              Он кланяется Мингю и Сокмину в ответ.              — Обещаю не мешать, а только пытаться помочь. Ладно?              — Ладно…              В машину кто-то врезается – с другой стороны, – и тут же раздаётся уже слишком знакомый стук ударов по чужому телу. Стук-стук-стук – и так до бесконечности. От силы ударов машина раскачивается – военный бьёт по протестующему безо всякой пощады, сыплет проклятиями и бранью. Мужчина вдруг поднимается из-за укрытия, заставляя Мингю и Сокмина встревоженно ахнуть.              — Дядюшка, а ну сядьте! Вас же сейчас тоже…              — Эй, ты, сукин сын, — голос мужчины теперь звучит совсем не так тепло и дружелюбно, как минутами ранее. — Отпусти несчастного. Ему бы ещё жить и жить, а ты… Ох, какой же позор.              — Старик, — военный отвлекается – шагает теперь к внезапно заговорившему из-за такси мужчине. — Сидел бы ты дома. Неспокойно здесь.              — Бегите.              Резким шёпотом мужчина командует Мингю и Сокмину – те повинуются сразу же (или почти сразу – Сокмин не может так легко усмирить в себе совесть) и покидают своё укрытие – бегут в сторону, в один из уже знакомых переулков.       Рисовые шарики, завёрнутые в полотенца, ещё не успели остыть – конденсат пропитывает ткань, делает её влажной на ощупь.       Мингю почему-то начинает тошнить.              — Сюда!              Сынчоль дёргает руку Мингю – утягивает его и Сокмина за собой в закуток в переулке. Он дышит сбивчиво, неровно, пытается перевести дыхание.              — Они там распыляют слезоточивый газ. Побудем здесь… пока… пока он не рассеется.              — А где Сынмин?              — Он сказал, что попытается пробиться к католическому центру.              — Через оцепление? — Сокмин ахает, тут же прикрывая рот ладонями. — Один?!              — Нет, нет, не так, — Сынчоль качает головой, делая пару шагов вглубь закутка. — Сейчас он собирает людей. М-м… он сказал, что сначала нужно отвлечь тех уродов, которые загораживают вход в центр. А там видно будет.              — То есть… хён, подожди, — Мингю хватает Сынчоля за запястье – Чхве только что рывком открыл дверь в какое-то многоэтажное здание. — То есть, ты хочешь сказать, что у нас, по сути, нет плана? Вообще?              — Что ты хочешь, Мингю? — Сынчоль устало выдыхает, освобождаясь от чужой хватки и открывая дверь немного шире – со скрипом, – уступает дорогу Мингю с Сокмином. — Нам не дали протестовать мирно. Пытаются разогнать нас от католического центра. Вот что ты хочешь от меня сейчас? У меня нет оружия, я… — Сынчоль тяжело вздыхает и закрывает за собой дверь – отрезает себя и друзей от криков снаружи. — Мингю. Хочешь… хочешь – сдавайся в плен полиции или военным. Так хотя бы останешься жив.              — Что?! — Мингю резко поворачивает голову – расширенные от адреналина зрачки не двигаются с фигуры Сынчоля. — Хён, что ты такое говоришь? Я не… Я не о том! Я просто…              — Мне тоже страшно, Мингю, — голос Сынчоля падает – Чхве теперь шепчет совсем потерянно, разбито. — Очень страшно. Но пути назад у нас теперь нет.              — Пойдёмте на крышу, — Сокмин ступает на лестницу – от каменных ступеней отражается эхо. — Оттуда… наверное лучше видно, да?              — Да. Я хотел предложить то же самое.              С крыши действительно видно лучше – военные с дубинками и баллончиками со слезоточивым газом, гоняющиеся за протестующими жителями Кванджу теперь как на ладони. Сынчоль, Мингю и Сокмин стараются лишний раз не высовывать голов из-за парапета – стараются остаться незамеченными.       Откуда-то раздаётся выстрел.              — Они, что, стреляют?! — Сокмин выкрикивает в ужасе, сползая по парапету вниз. — Что за…              — Немедленно прекратите сопротивление! — в тишине после выстрела громкий голос военного звучит особенно жутко. — Приказываю всем сдаться! В связи с объявленным военным положением любые демонстрации и протесты за-пре-ще-ны! Всем поднять руки вверх и выстроиться в шеренгу!              — Кажется, предупредительный, — с облегчением выдыхает Сынчоль, аккуратно выглядывая на дорогу – кто-то, напуганный, и вправду пытается построиться хоть с кем-нибудь в шеренгу. — Вопрос только в том, как скоро предупредительные выстрелы станут настоящими.              — Хён…              — Тихо. Кто-то идёт.              Друзья замирают – прижимаются спинами к парапету, держат дистанцию. Сердце в груди каждого стучит громко и сильно – почти на пределе, – когда дверь на крышу приоткрывается с ржавым жалобным скрипом.       В воздухе – даже на крыше – сильно пахнет перцем.              — Эй, — Сынмин идёт к ним на полусогнутых – быстро, почти бесшумно. — Вы как тут?              — Хён, — Сынчоль обнимает брата – крепко, впитывает чужое тепло. — Где ты был? Я уже думал…              — В католический центр не пробиться, — Сынмин качает головой, глядя на Кымнам-ро с высоты – в свете закатного солнца и так красная кровь на асфальте будто алеет ещё сильнее. — Оцепление слишком крепкое. У них… автоматы и слезоточивый газ. Так что придётся искать что-то ещё.              — Есть варианты?              — Не особо, — Сынмин качает головой и опускается на корточки за парапетом – сил у него совсем немного. — По-хорошему, нам нужно отдохнуть.              — Отдохнуть?! — Мингю и Сынчоль говорят почти одновременно. — Но хён, мы ведь…              — Да, я знаю. Опасно и всё такое. Но мы не знаем, как долго всё это ещё продлится. Может, завтра мы вытесним военных. А может, всё затянется ещё на неделю. Физически невозможно быть на ногах так долго – без еды и отдыха мы… Короче. Мы просто станем бесполезными. Нас пристрелят, и всё. Не будет сил бежать, не будет сил отбиваться. Понимаете?              Сынчоль и Мингю склоняют головы – под крики внизу, под звуки ударов они смотрят на поверхность крыши под ними. Сынмин прав – он действительно прав – вторые сутки на ногах вдруг, наконец, дают о себе знать: мышцы ног и рук будто наливаются свинцом: таким же, из которого сделаны пули в автоматах бойцов, так нещадно избивающих безоружных горожан.       Сокмин кладёт голову Мингю на плечо – его руки, испачканные в грязи и чьей-то крови, немного дрожат. Усталость накатывает на него огромной волной – от слов Сынмина адреналиновая дамба, до этого сдерживавшая изнеможение, рушится за доли секунды. Он вдруг лезет в свою холщовую сумку – по-прежнему дрожащими руками – и достаёт из неё два свёртка из полотенец.              — Ах, я совсем забыл, — Сокмин протягивает один свёрток Мингю. — Приходил дядюшка с рынка. Вот…              Чумокпабы в свёртках давно остыли – с того момента, как Сокмин забрал свёртки, прошло уже много часов.       Однако у Мингю в сердце щемит какой-то неясной теплотой, когда перед его глазами появляется этот большой шарик риса.              — Спасибо, дружище, — Сынчоль хлопает Сокмина по плечу, откусывая рис. — А кто он вообще такой? Вы его потом видели?              Мингю качает головой, держа рисовый шарик по-прежнему в полотенце – у него кусок в горло не лезет. Он достаёт из своей сумки перехваченное у кого-то в суматохе молоко в стеклянной бутылке – шедшая мимо пожилая женщина просто протянула её ему – и отдаёт Сокмину.              — Он… не знаю, жив ли он, — Мингю произносит устало, завязывая полотенце в узел. — Мы прятались за машиной, и…              — Можешь не продолжать, — Сынмин прерывает дрожащий голос Мингю своим строгим. — Будем… надеяться. Он хороший человек.              — Да.              Сон выходит тревожным – просыпаться приходится каждые полчаса, если не чаще. После неплотного ужина из остывшего чумокпаба и пары глотков молока Сынмин спускается с крыши – всего на один этаж – через пару минут высовывая голову из проёма и одним жестом зовя друзей за собой. В техническом помещении – прямо под этой самой крышей – находится так сильно необходимое сейчас убежище – картонными коробками Сынчоль вместе с двумя незнакомыми им парнями наспех заделывает окна, собирает какие-то нелепые, бесполезные баррикады – толку от них, может, и не очень много, но отчего-то это дарит им всем чувство безопасности. Тишина ночи периодически прерывается новым стуком ударов, строгими голосами военных или шагами где-то поблизости. Никто не чувствует холода – джинсовые куртки и некогда бывшие плакатами простыни и наволочки служат хорошим источником защиты от ветра, гуляющего в щелях кирпичной кладки. Они все спят по очереди – но каждый старается продлить чужой сон, не тревожить без крайней необходимости, дать друг другу отдохнуть, набраться сил – хоть сколько-нибудь, даже совсем немного. Противостоять военным им и вправду предстоит ещё неизвестно сколько, и любой источник энергии – будь то глоток молока, шарик риса или пятнадцать минут тревожного сна – слишком важен, чтобы оставлять его без внимания.       Мингю отчаянно боится не проснуться.                                   Утро ощущается сухостью во рту, пылью в ноздрях и щекоткой паучьих лап по щеке. Мингю морщится, смахивая нарушителя собственного сна с щеки, и резко садится, выпрямляется с хриплым стоном. Вокруг него никто уже не спит – Сынмин, Сынчоль и Сокмин едва слышным шёпотом общаются с двумя парнями. У одного из них – у того, что постарше – в руках транзисторный радиоприёмник.              — Это у тебя GoldStar? — Мингю хрипит и тут же прочищает горло. — Извиняюсь…              — Ага, он, — владелец приёмника кивает, крутит ручку, пытается поймать хоть какие-то волны. — Привет. Меня зовут Сунён.              — Мингю, — Мингю отвечает коротко, трёт кулаками глаза и поворачивает голову к Сынчолю. — Хён! Почему вы меня не разбудили?              — Тс-с, Мингю, — Сынчоль приставляет указательный палец к губам. — Ты вчера ничего не ел. Ты даже воду толком не пил, да и молоко не стал. Мы подумали… что лучше компенсировать это сном, чем дать тебе свалиться в обморок. Извини, ладно? И кстати, — он указывает кивком на свёрток рядом с собой, — поешь всё же. Сынмин добыл нам немного еды.              — Ладно…              Варёное яйцо и чумокпаб лезут в горло Мингю с большим трудом – они совершенно обычные, свежие – где-то в середине даже ещё немного тёплые. Но отчего-то у Мингю на корне языка так и стоит кислота – тревожная, липкая, премерзкая.       Он даже не помнит, когда в последний раз чистил зубы.              — О, о! — шёпотом кричит Сунён, локтем пихая в бок своего друга – с ним Мингю ещё не успел познакомиться. — Тихо. Я что-то поймал.              Из динамика приёмника раздаётся шипение – прерывистое, неровное. Сунён ещё немного подкручивает ручку, высовывает в стараниях кончик языка – сдвигает колёсико на тысячную долю миллиметра влево – и…              — …Общественный порядок в городе особого подчинения Кванджу полностью восстановлен. Жизнь граждан постепенно возвращается в привычное русло. По сообщениям местных властей, причины для беспокойства нет. Малочисленные группы радикальных протестующих, которые, как сообщается, действуют по указке агентов с Севера, разогнаны, а особо опасные бунтовщики, оказывавшие активное сопротивление представителям власти, задержаны и сейчас находятся в…              Голос радиоведущего – ровный, спокойный: такой, как положено, – прерывается новой волной шипения. Сунён тихо ругается себе под нос – пытается настроить свой маленький приёмник снова, но всё тщетно. Мингю поджимает губы – застрявший в горле рис вызывает у него теперь тошноту. Всё это кажется ему таким неправильным, несправедливым – пока он с друзьями вынужден прятаться на техническом этаже, в пыли и грязи, радио утверждает, что всё нормально, и что жизнь в Кванджу совсем не остановилась, что все живы и здоровы, и наказание получат только несуществующие подвергнувшиеся влиянию каких-то абстрактных «агентов с Севера».       Ли Джихун и погибший, незнакомый Мингю инвалид – их жизни – будто совсем ничего не значат.              — Привычное русло, хах, — Сокмин усмехается – горько и сломано. — Они это сейчас серьёзно? Ну то есть, типа, я сейчас пойду, как добросовестный студент, на занятия в университет… и они, ну, как будто меня пустят? Так, что ли, получается? Или… или я выйду на улицу, и меня не побьют дубинкой? Он это сейчас хотел сказать?              — Ну да, конечно, — Сынчоль хмурится, скрещивая руки на груди – взглядом он сверлит несчастный радиоприёмник, с которым безуспешно воюет Сунён. — И военных на улице не будет, и все там снаружи ходят радостные и беззаботные. Ага.              — Что будем делать? — Сынмин берёт бутылку с водой – там всего пара глотков – и просто смачивает пересохшие губы. — Нам бы… если честно, нам бы не помешала какая-нибудь помощь. Хоть какая-то.              — Н-да, — кивает парень, сидящий рядом с Сунёном. — М-м-м… Думаю, из Сеула нам помощи точно ждать не стоит. Город оцеплен – я слышал, как ещё вчера утром об этом разговаривали мужики на складе неподалёку.              — Ага, — Сунён кивает и со вздохом откладывает свой радиоприёмник в сторону – толку от него сейчас не слишком много. — Я вчера вечером, когда искал, где заночевать, краем уха слышал, что медики оказывают помощь в христианской больнице. Там, правда, плохо всё… Ну, с лекарствами, вот это всё. Им там разве что едой помогают. Мне вчера какая-то тётушка с рынка сунула чумокпаб прямо в руки.              — Да, они все так делают, — Сынмин кивает, вздох у него выходит немного печальным. — Даже не знаю, как им отплатить за такую доброту.              — Отвоевать Кванджу обратно, это же очевидно, — Сынчоль говорит как ни в чём не бывало и подходит к загороженному хлипкой фанеркой окну. — На улице вроде пока тихо. Нам бы… куда-нибудь перебраться. Думаю, мы ненадолго здесь в безопасности.              — Да, кто знает, когда военные решат прошерстить здания… — Сокмин вздыхает и поднимается на ноги, отряхивает лёгким движением рук запылённые брюки. — Может, пойти к больнице? Там наверняка нужна помощь. И… может, нам тоже кто-то поможет.              Тишина на улицах кажется звенящей – окна первых этажей чем-то заставлены или заколочены, случайных прохожих можно по пальцам пересчитать. Даже военных не видно – во дворах никто пока не дежурит. Сунён и Чан идут впереди – Сынмин с Сынчолем не шибко спорили, когда новые знакомые предложили провести их по всем дворам, избегая военных. Разбившись на пары, восставшие студенты держатся чуть поодаль друг от друга – если кто-то из военных всё же встретится им на пути, остальным будет немного проще сбежать. Мингю идёт медленно – у него в левой руке опустевшая стеклянная бутылка, на её донышке грустно перекатываются оставшиеся капельки молока. Сокмин ковыляет рядом – у него страшно болят ноги, а ещё шагать по разбитому стеклу, по разорванным листовкам и испачканному постельному, ещё совсем недавно бывшему яркими лозунгами о свободе и правах – кажется совсем, совсем неправильным.       Оружие из пустой бутылки, скорее, бесполезное, и Мингю понимает это – понимает, что против тяжёлой дубинки или острого штыка стекляшка бессмысленна.       Однако пустые руки пугают его сейчас сильнее всего.              — Слышите? — Чан останавливается – останавливает и Сунёна, выставляет впереди него свою руку. — Что-то гудит? Или мне кажется?              — Тс-с. Тихо.              Все шестеро встают теперь на цыпочки – идут практически бесшумно, – асфальт под ногами ещё не раскалился от взмывшего в зенит солнца. Они осторожно выглядывают из-за здания – больница прямо за ним, ещё чуть-чуть и…              — Э-э… А мы вообще сможем туда пройти? Это… это очередь?              Сынчоль хмурится от слов Мингю – в конце концов, он закрывает глаза и весь превращается в слух, в уши. Медсестра, вышедшая из здания, что-то кричит, но её едва слышно с расстояния, разобрать слова удаётся Сынчолю с трудом. Он жестами заставляет друзей замолчать и – слушает:              — В больнице сейчас острая нехватка крови! — медсестра в испачканном засохшей кровью халате объявляет в сложенный в сымпровизированный рупор кусок картона. — Срочно нужны первая отрицательная и вторая группы крови! Если кто-то из вас может сдать кровь, пожалуйста, проследуйте за моей коллегой в восточное крыло!              — Что она говорит? — Сынмин склоняется к Сынчолю. — Что-то про кровь?              — Ага. В больнице кончилась кровь для переливания. Им нужна… Первая отрицательная. Ещё…              — Я пойду, — Сокмин делает шаг вперёд, закатывая рукав рубашки. — У меня как раз… первая отрицательная.              — А третья… им нужна третья?              Все оборачиваются – Мингю опускает взгляд, пальцы с силой сжимают горлышко бутылки. У него сжимается челюсть, напрягаются плечи – он совершенно точно слышал, какая группа крови сейчас в дефиците.       Мингю чувствует себя бесполезным.              — Слушай, пойдём спросим, — Сынчоль спешит приободрить друга – хлопает Мингю по плечу и подталкивает его, заставляя сделать маленький шаг вперёд. — Если и не нужна… может, мы можем помочь с чем-то другим? У меня вообще четвёртая, вот уж кто точно никому не сдался.              — Не говори так, Сынчоль, — голос Сынмина строгий, твёрдый. — Пойдёмте все вместе. Может, мы и правда можем чем-то помочь.              В нос ударяет запах крови – чужой, металлической, сочащейся из уродливых ран и ссадин. Мингю сглатывает – плотный ком не хочет двигаться по пересохшему горлу вниз – и оглядывает беглым взглядом очередь на вход в больницу. Кто-то заходит внутрь, следуя за второй медсестрой, кто-то, стесняясь, признаётся, что не знает свою группу крови – но даже в таких маленьких жестах чувствуется огромное желание помочь пострадавшим.       Желание ни за что, ни при каких условиях не оставаться в стороне.              — Здравствуйте, — Сынмин кланяется медсестре. — Мы бы хотели помочь. У нас есть… один с первой отрицательной. Один со второй. Нас… нас шестеро, чем мы можем помочь?              — Шестеро? — медсестра переводит взгляд на машущих ей друзей. — Ох… Так. Те, что с первой и второй группой крови могут пойти и сдать её. А остальные пока…              Молодая женщина почти отмахивается от помощи – желающих помочь и правда много, у больницы – целое столпотворение неравнодушных.       Однако в их взглядах она видит столько отрешённости, сколько не видела за весь день ни у одного взрослого.              — Так, вы, — она кивает, когда Сынчоль и Мингю пальцами указывают на себя, — пожалуйста, помогите переносить пострадавших в больницу. У нас в грузовике за больницей, у чёрного входа, пострадавшие. Мы не справляемся… Вы, — она вновь обращается к Сынмину, — пройдите внутрь. Там у нас мужчины распределяют всех по палатам. Думаю, им не помешает ещё одна пара рук.              — Девушка! — Сунён подпрыгивает, маша рукой, пока Сынчоль и Мингю спешат скрыться за поворотом и проследовать к грузовику. — Чем я могу помочь? Я… я могу поискать что-нибудь для больницы? Добежать до рынка? Ещё куда-нибудь?              — О, — медсестра наконец обращает внимание на Сунёна, как и стоящие поблизости люди. — Это… было бы здорово. Пожалуйста, скооперируйтесь с кем-нибудь. Нам… нам очень нужны материалы для перевязки, лёд и спирт. Если у вас получится что-то найти, будет здорово.              — Мы очень постараемся! Так, мне нужны те, кто может быстро бегать. Мы пойдём…              В этот день больше никто не чувствует себя бесполезным. Сынчоль и Мингю помогают переносить пострадавших на носилках – в четыре руки у них получается обеспечить травмированным стабильность и безопасность. Уже в больнице распределить всех по палатам помогает Сынмин – вместе с другими добровольцами он держит всё в порядке, пока Сокмин и Чан восстанавливаются после сдачи крови, а Сунён – бегает по Кванджу в поисках медикаментов.              — В больнице, кажется, всё стабильно, — Сынмин выходит на улицу, присоединяясь к Сынчолю и Мингю. — Где остальные?              — Сунён пошёл проведать Сокмина с Чаном, — Сынчоль кивает на входные двери. — Думаю, они скоро выйдут к нам. Мы не можем здесь оставаться.              — Почему нет?              — Мы, конечно, можем и остаться, — Мингю делает шаг вперёд – ближе к дороге. — Но… не знаю, я не могу так. Не могу сидеть, сложа руки, пока что-то происходит.              — Тут ты прав, — Сынмин кивает в одобрении. — Слушайте.              Он кладёт обе руки на плечи Сынчолю и Мингю – заставляет их немного наклониться и говорит тихо-тихо, чтобы никто не подслушал.              — В минуту затишья, когда было некого распределять, я познакомился с одним мужиком. Он распределял медикаменты. Короче… он предлагает пойти с ними.              — Куда? — Сынчоль и Мингю громко шепчут в унисон.              — Они хотят вооружиться, — Сынмин объясняет терпеливо, но в его шёпоте тревога так и сквозит. — Это страшно, но… нам иначе не выжить. Понимаете?              — Хён, но… — Мингю говорит нерешительно, нервно кусает нижнюю губу. — Мы же… мы же не умеем стрелять. Как мы будем ходить вооружёнными?              — Разберёмся, — Сынчоль неожиданно кивает. — Если нам всё покажут, то… это хорошая идея.              — Да. Но сегодня они пока не готовы, — Сынмин выдыхает с облегчением. — Завтра они всё выведают, и вечером можно будет отправляться в путь. Тот мужик обещал найти самый безопасный путь. Чтобы не сталкиваться лишний раз с военными и вот это всё.              — О чём болтаете? — Сунён появляется практически из ниоткуда.              — А, да так… — Сынчоль выпрямляется и замечает, что к ним приближаются Сокмин и Чан – у обоих повязки на сгибах рук. — Завтра планируем вооружиться.              — О, звучит круто, — Сунён отвечает с энтузиазмом. — Я знаю одно место… надо сходить на разведку. Пойдёте?              Все смотрят на Сунёна с нескрываемым, искренним удивлением во взглядах. И откуда только у этого парня столько знаний и, вероятно, связей?              — Да, — Сынмин кивает и выпрямляется тоже, в вечерних солнечных лучах его впалые щёки вдруг становятся гораздо заметнее. — Пойдёмте, пока совсем не стемнело.                                   Сунён ведёт их проулками и дворами – темп у них медленный, неспешный, – никто не хочет подвергать сдавших кровь Сокмина и Чана опасности. Город по-прежнему тих – вдали от Кымнам-ро будто совсем нет людей, все словно исчезли, испарились – заколоченные или просто заставленные окна на первых этажах зданий добавляют обстановке что-то зловещее.       Рёв шин по асфальту заставляет их всех замереть.              — Стоп. Назад! — Сунён командует, раскидывая руки и не давая друзьям продолжить путь. — Что за…              — Это что, такси?              — Автобусы?..              — Куда… что происходит? Куда они все… погодите. Они… они же…              — Ага, прямо к Католическому центру, — Сунён провожает взглядом колонну такси и автобусов – вереница транспорта несётся, мигая фарами и сигналя. — Что происходит?              Друзья приближаются к дороге – с каждой проходящей секундой к ним присоединяются люди из близлежащих зданий: все они выходят из укрытий, в которых до этого прятались от зверств военных в попытках залечить раны. Людям – как и такси – будто нет конца: кругом слышатся теперь шепотки – удивлённые, испуганные, радостные – горожане поражаются происходящему на все лады. Мингю улавливает краем уха что-то обнадёживающее – «Кванджу не сдаётся» – и на секунду даже верит в то, что у них всё же есть шанс избавить город – и страну – от военного беспредела.       Но только на секунду.              Слышится звон разбитого стекла – военные практически бросаются на заезжающие на Кымнам-ро такси – они бьют лобовые стёкла дубинками, кто-то долбит по ним прикладами автоматов. Стрельбы пока не слышно, однако то, как ревут тормоза по остывающему асфальту, громче любых выстрелов. Оказавшиеся поблизости добровольцы дёргают двери такси – они вытаскивают пострадавшего водителя, он сильно ранен, – и несут его подальше от дороги. Кто-то запрыгивает в автобус, кто-то – помогает оставшимся в живых раненым, не добравшимся пока до больницы, залезть в такси и умчаться прочь.       Автомобильные гудки не затихают ещё очень долго.              — Надо уходить, — Сынмин вдруг командует, дёргая всех друзей по очереди за плечи. — Сейчас будет бойня. Уходим, быстро!              — За мной, — Сунён моментально выходит из заворожённого транса – он поворачивается и быстрым шагом идёт в один из дворов. — Я знаю, где нам укрыться на ночь.              — Хён, а ты уверен, что…              — Чан, у нас нет времени, — Сунён говорит немного резко, шаги становятся торопливее. — Да и выбора тоже, если честно.              — Ладно…              У Сунёна в скрытом кармане куртки находится ключ – совсем скоро он открывает дверь швейной мастерской. Ребята понимают, что это за место, не сразу – у входа нет вывески, да и над входом висят грустные ветки старого дерева. Вторым ключом Сунён открывает подвал – он внимательно следит, чтобы все были осторожны, спускаясь по старой деревянной лестнице. В подвале пахнет сыростью, пылью и застарелой тканью – мастерской давно никто не пользовался.       Никто не уверен, живы ли ещё хозяева.              Ночью Мингю совсем не может уснуть – хоть веки у него и тяжёлые, и усталость делает его конечности тяжёлыми, ватными, – он лишь наблюдает за тем, как тревожным сном забываются все его друзья по очереди. Они сменяют друг друга каждые сорок минут – или около того – и каждый раз Мингю делает вид, что спит, пока не наступает его очередь. Он не даёт ни Сынчолю, ни Сынмину, ни тем более Сокмину с Чаном понять, что сам он не спал ни секунды – сон просто не приходит к нему, не даёт забыть чужую кровь на собственных руках, пробитые головы и рваные раны, не даёт Мингю перестать думать о предсмертных хрипах незнакомых ему людей, всё-таки вышедших в бой за Кванджу.       Людей, которые, несмотря ни на что, больше всего ценили и ценят свободу.                                          С этими тревожными мыслями, совсем не отдохнув, утром Мингю приветствует друзей. Сокмин достаёт из холщовой сумки добытые вчера в больнице чумокпабы – их приходится делить напополам.       Мингю отдаёт свою половинку Сокмину.              — Фу, почему так воняет гарью? — Чан морщится, стоит им выйти на улицу. — Что-то горит?              — Вон там, — Сунён вытягивает руку и пальцем показывает куда-то в сторону – столпы черного дыма всё ещё взмывают в воздух. — Там… по-моему, там здание MBC?              — Ну дела… — Сынчоль трёт рукой заднюю сторону шеи. — И мы это пропустили?              — Бензина у нас всё равно не было, так что…              Впервые за эти долгие дни Мингю смеётся. Смех выходит не слишком громким, не совсем радостным – скорее, горьким и обессиленным. Однако шутка Сынмина – такая неуместная, совсем дурацкая – вновь вселяет надежду.       Смех быстро сменяется удушающим кашлем, а на плечи ложится чёрный пепел – он падает с неба, похожий на хлопья снега. Сунён достаёт из-под куртки свёрнутую в рулон простыню – он рвёт её на две части, затем ещё и ещё – протягивает получившиеся тряпки друзьям и собственным примером показывает, что делать: припасённой водой в бутылке он смачивает ткань и прикладывает её к лицу, передаёт бутылку Чану, а тот – всем остальным.              — Нам надо вернуться к больнице, — Сынмин бубнит через ткань, взгляд устремлён в небо – в столб чёрного дыма. — Нам без того мужика оружие не раздобыть. Миром уже ничего не решишь, так что…              — Ты прав, — Сынчоль соглашается, прислоняя влажную ткань к носу и рту. — Без оружия мы долго не протянем.              Путь к больнице оказывается не из простых – то и дело приходится прятаться от дежурящих на улицах военных, обходить потерявших от дыма сознание горожан. Сокмин очень хочет привести их в чувство, помочь им добраться до больницы.       Но он прекрасно понимает, что, пытаясь помочь кому-то ещё, рискует и сам остаться без головы.              — Я поговорил с тем мужиком, — Сынмин заходит в одну из палат, где его друзья помогают пострадавшим от атак военных и ночного пожара расположиться на койках. — Выдвигаемся после заката.              — Они всё разведали? — Сынчоль хмурится, щурит глаза – смотрит на старшего брата с небольшим недоверием. — Хён, ты в нём уверен? Мы ведь его даже не знаем, и…              — Сынчоль, — Сынмин вздыхает и подходит ближе, кладёт руку брату на плечо. — Слушай, я знаю. Я понимаю. Мне тоже страшно, очень. Но пойми, нам нужен кто-то… взрослый. Ладно?              — Но мы ведь и сами…              — Не так, — Сынмин качает головой, беря в руки марлю и спирт и принимаясь помогать только что подошедшему раненому парню. — Мы взрослые, да. Но не так. Он… тот мужик кое с кем знаком. Он проведёт нас на оружейный склад.              — Склад? — Мингю хмурится теперь тоже, затягивая повязку на чьей-то руке. — Это… это законно?              — Законы теперь не действуют, — голос внезапно подаёт кто-то из пострадавших – он горько усмехается и тут же хватается за подреберье. — Так что какая разница?              — Вот именно, Мингю, — Сокмин поддакивает, помогая этому раненому лечь обратно. — Какая разница? Просто… пойдём, и всё. Там видно будет. Всё лучше, чем отсиживаться, пока люди там погибают.              — Сильно не геройствуйте, — медсестра вздыхает – устало и с какой-то необъяснимой печалью. — Нам потом вас зашивать придётся. Сами знаете, как у нас тут туго с припасами.              — Де-евушка, не волнуйтесь за нас, — Сунён заходит в палату со связанной в узел простынёй – в ней он несёт комок тканей разных текстур и цвета. — Мы вас защитим. А пока… вот. Можно из этого что-то сообразить, наверное.              Мингю находит себя в небольшой кухне – там он вместе с Чаном и Сокмином рвёт простыни и наволочки и передаёт их стоящим у огромных кастрюль женщинам. Он не очень понимает, что делает, но послушно выполняет требования медперсонала.       Только из тихих разговоров он понимает, что порванную на полоски ткань варят в кипятке для того, чтобы использовать их вместо бинтов – они кончились уже давно, а поставить их не могут из-за военных, оцепивших город.              День проходит незаметно – за изготовлением повязок и переносом раненых Мингю теряет счёт времени. В него практически силком запихивают еду – пришедшие с рынка Яндон женщины принесли чук, чумокпабы и кимчи. Еды на удивление много – все те женщины, которые до этого старались просто пихнуть студентам в руки чумокпаб или молоко, пришли снова – теперь в больницу.              — Не должны дети голодными ходить, — строго говорит одна старушка, черпая кашу старенькой плошкой. — Ешь давай.              Как бы Мингю ни сопротивлялся, отказать старшим у него не получается совсем.                                          Окраина Кванджу ощущается, как совершенно другой мир – в отличие от центра города, где от военных нельзя было отдохнуть и секунды, здесь, в ночной тиши, было слышно лишь одиноких цикад, плачущих и поющих трескучие песни. Идти приходится прямо по траве – в ней будто не так слышно шаги. Мужчина, с которым Сынмин познакомился, идёт чуть поодаль – с ним идут ещё несколько мужчин, всем им немного за сорок. С другой стороны, как Мингю замечает краем глаза, ещё одна группа людей – все они разных возрастов, ничем друг на друга не похожи.              — Эй, хён, — он шепчет, сокращая расстояние между собой и Сынмином. — А нам… хватит оружия на всех? Кто те люди?              — Хватит, не переживай, — Сынмин подгибает ноги, замедляя шаг. — Это же оружейный склад. А те люди… да не знаю, кто-то из нашего сопротивления, наверное? Не переживай, Мингю. Кого попало мы не взяли.              Все замирают, стоит мужчине впереди всех поднять руку вверх – немой сигнал остановиться. Он идёт вперёд – теперь один – осторожно, на полусогнутых, тихо озирается по сторонам. Только когда он убеждается в том, что опасности нет, что военных нигде не видно, он поднимает руку снова и машет ей, призывает всех следовать за ним. Сам он уже бежит к складу – к воротам, ведущим внутрь. Он терпеливо ждёт, когда остальные – и группа Сынмина, и не знакомые Мингю люди, – подойдут достаточно близко, и осторожно толкает ворота.              — А склад не должен быть на замке, дядюшка? — Сынмин скрещивает руки на груди и наклоняет голову, наблюдая за тем, как мужчина делает первый шаг и заходит внутрь. — Почему он открыт?              — Мы его вчера открыли, парень, — так и не представившийся мужчина отворяет ворота достаточно, чтобы все могли зайти по одному. — Не стоит переживать. Вчера мы сходили сюда на разведку и смогли открыть ворота. На то, чтобы вынести оружие, уже не осталось времени – где-то поблизости были эти сраные вояки.              — Понял, — Сынмин подталкивает Сынчоля и Сунёна, чтобы те прошли, и следует за ними. — Так. Куда нам идти?              — Идёмте за мной, — мужчина объявляет тихо, но шаги его быстрые. — Постарайтесь не сильно шуметь – военных поблизости нет, но мы никогда не знаем, когда они могут появиться. Услышите шум – замрите и ни звука! Ясно?              — Ясно!              Деревянная палка у Мингю в руке уже оставила вмятины – он нашёл старые черенки от швабр в кладовке, когда искал, что ещё полезного можно использовать из больничного инвентаря. Тогда, всего несколько часов назад, он с гордостью раздал свои находки друзьям – может, оружием это было ещё более бесполезным, чем вчерашняя пустая бутылка из-под молока,       но пустые руки всё ещё пугают его сильнее всего.              — Так, тихо, — Сынмин приставляет палец к губам, когда все они поворачивают на складе, лавируя между пустых ящиков и стеллажей. — Смотрите под ноги. Нам нужно немного пройти и…              Голос Сынмина прерывается – чуть поодаль что-то падает с грохотом. Мингю вжимается в ближайшую стену спиной – он выставляет вперёд черенок от швабры, защищаясь от невидимой угрозы.              — Спокойно, — Сунён широко расставляет руки. — Я тут это… крысу шуганул.              — Квон Сунён, — Сынчоль выдыхает с шумом, кладёт руку на грудь. — Давай без вот этого, ладно? Услышит ещё кто-нибудь.              — Прости, хён, — Сунён кивает – вежливо, виновато. — Не хотел на неё наступить.              Все группы движутся дальше – бетонная крошка шуршит под ногами, стеллажи – пусты, а ящики разгрызены мышами и крысами. Сынчоль освещает путь фонариком – тот светит не слишком ярко, но для себя и друзей света ему достаточно. Другие мужчины – те незнакомцы – держатся чуть поодаль, их лидер ведёт их вглубь склада, попутно проверяя все ящики, что в беспорядке валяются кругом.              — Сюда! — наконец объявляет он громким шёпотом. — Оружие здесь! Давайте быстрее!              Мингю ускоряет шаг – он спешит присоединиться к друзьям: Чан и Сунён уже с любопытством роются в ящиках, рассматривают что-то. Краем глаза Мингю замечает блеск металла – он останавливается и поворачивает голову, чуть наклоняется, стараясь что-то рассмотреть в тёмном закутке. Слегка приоткрытая дверь с открытым ящиком вызывает у него тревогу, но ещё – любопытство.              — Сокмин, я сейчас, — он шепчет другу, осторожно дотрагиваясь до его плеча. — Кое-что… проверю.              — Мингю, ты чего? — Сокмин разворачивается и наклоняет голову, смотрит на Мингю с искренним удивлением. — Что там?              — Да думаю, ничего такого, — Мингю пожимает плечами, делая шаг в сторону. — Просто проверю, ладно? Вдруг там тоже что-то есть. Через минутку подойду.              — Эй… может, не надо? Или давай я с тобой схожу, м?              — Не волнуйся, Сокмин, — Мингю хлопает Сокмина по плечу и подталкивает к остальным в десятке метров от них. — Справлюсь, не переживай, ладно?              — Л-Ладно… Но если ты не придёшь, я–              — Приду, приду, — Мингю шагает в сторону, маша Сокмину рукой. — Наверняка там та крыса, которую Сунён спугнул. Просто хочу убедиться.              Сокмин качает головой и вздыхает – Мингю всегда был таким, всегда старался превзойти себя, чем-то помочь всем остальным, всегда хотел быть полезнее, чем минуту назад. И он никогда не ошибался в своих решениях – Сокмин знает его уже очень давно и доверяет ему.       Сомнений в том, что Мингю и правда покажется через минуту или две, чертыхаясь, и ему достанется то, что достанется, у Сокмина нет.              Мингю заходит за один из стеллажей – он бы вообще не заметил эту дверь, если бы чей-то фонарик не отразился от её металлической ручки, и луч света не попал бы в поле его зрения. Он толкает её ногой – дверь открывается с негромким скрипом, от влажности полотно разбухло, двигается теперь едва-едва. Мингю моргает пару раз, когда замечает тусклый свет фонарика – он направлен в стену, а сложенная картонная коробка отгораживает его, делает свет не видным – вообще – вне этой комнаты.       Здесь кто-то есть.              — Кто вы?! — Мингю выставляет вперёд своё импровизированное «оружие» – черенок от швабры выглядит жалко, а холодный, тихий ужас заставляет всё внутри Мингю похолодеть. — Что вы здесь делаете?!              Мужчина поворачивается – резко, незамедлительно, – а рука с большим, тяжёлым с виду пистолетом поднимается вверх.       Мингю боится даже вдохнуть.              — Тс-с.              Неизвестный приставляет палец к губам и кивает, заставляя Мингю нахмуриться и открыть рот – он собирается что-то сказать, громко и чётко – дать знать друзьям, что нужно бежать, что на складе они не одни, что этот военный (это ведь военный?) вооружён, что надо бежать с тем, что есть – бежать, бежать, бежать без оглядки…       Он может только сдавленно выдохнуть, когда чья-то рука зажимает ему рот, а другая – бьёт прямо в солнечное сплетение, лишая возможности дышать. Мингю жмурится, пытается вырваться из крепкой хватки, но через мгновение оказывается на полу – двое крепких мужчин валят его и скручивают руки, быстро завязывая тугой узел на запястьях. Во рту у него оказывается кусок сырой ткани – Мингю сразу начинает тошнить, а глаза теперь сильно слезятся.              — Тише, — мужчина командует, делая шаг вперёд – его лакированный ботинок теперь у Мингю прямо перед глазами. — Он наверняка здесь не один. Наденьте на него это.              Мингю пытается кричать – звук выходит сдавленным, приглушённым, – но нога на его спине выбивает из лёгких последний воздух.       Последний перед тем, как на его голову надевают плотный мешок, а ноги, как и руки до этого, связывают тугим узлом.              Мингю отчаянно пытается вдохнуть, темнота – теперь кромешная – не позволяет ему понять, что происходит. От ткани мешка – грубой – пахнет затхлостью и машинным маслом, она облепляет ему лицо, заглушает и без того глухие попытки закричать – вместо них, вместо хриплого вдоха Мингю может лишь почувствовать, как беспомощно сжимаются лёгкие в его грудной клетке. Он дёргается, пытается освободиться от пут – но его ноги кто-то крепко держит, а чужая нога так и прижимает его к полу.       До тех пор, пока его сознание не начинает плыть, а тело не обмякает.                                          Сознание возвращается резко – слишком резко – Мингю вдыхает с шумом, глубоко и испуганно. В нос резко ударяет запах – такой резкий и едкий, что его снова тошнит, а лёгкие, словно скрученные спазмом, отдают ноющей болью. Он резко открывает глаза – из них брызжут слёзы, едкий запах раздражает слизистые не только в носу. Кашель у Мингю не выходит – он остаётся неприятным конвульсией во рту и липкой слюной: рот у него заклеен липкой лентой – кляпа из грязной тряпки больше нет, но от этого происходящее не ощущается менее унизительным. Он дёргается снова – теперь сильнее, перед глазами у него всё плывёт, а в голове всё до сих пор р неприятно пульсирует, – и падает на пыльный холодный пол, щека сразу неприятно саднит. Мингю дёргает руками и вновь шумно вдыхает носом, всё тело покрывается липким холодным потом.       Он обездвижен.              — Очухался, — чей-то грубый голос разрывает тишину, а источник резкого запаха отдаляется. — Хённим, помощь нужна?              — Поднимите его.              Мингю издаёт глухой стон прямо в скотч – его резко поднимают и тащат прямо на стуле в сторону, подпирают чем-то деревянные ножки. Он дёргается снова – резко и отчаянно, двигает беспомощно пальцами, пытается ухватиться хотя бы за что-нибудь. Ноги движутся только вместе – на них всё ещё тугие верёвки. Его крики отражаются вибрацией о клейкую ленту – они больше похожи на жалкие стоны, на сдавленный, глухой рык.       Слёзы всё ещё капают из уголков его глаз.              — Дальше я сам. Закройте ворота.              Двое крепких мужчин в чёрном отвешивают поклоны неизвестному – третий прячется где-то в тени, Мингю слышит только тихий низкий голос. Ворота закрываются за теми двумя – в отличие от того оружейного склада почти без скрипа – и в помещении становится невыносимо тесно и душно.       Мингю пытается уговорить себя не бояться так сильно.              — Сейчас я сниму с тебя скотч, — мужчина медленно приближается – Мингю слышит, как стучат каблуки его туфель по бетонному полу. — Давай договоримся. Ты не будешь кричать, а я взамен тебе совсем не наврежу. Идёт?              Мингю поднимает голову. Через пелену слёз (он тщетно пытается их хотя бы сморгнуть) в свете мигающей лампы он рассматривает силуэт. Он щурится, морщится, дышит с шумом – почти с возмущением, которое никак не получается выразить словами. Вместо слов у Мингю получается только сдавленное, глухое, утробное мычание – в горле у него давно пересохло, а липкий скотч, наклеенный, похоже, в несколько слоёв, заставляет его почувствовать себя совсем маленьким перед лицом неизвестности. Поблизости нет ни Сынчоля, ни Сокмина – нет никого, с кем можно было бы наброситься на мужчину. Повалить его на землю, как сделал он сам (или его приспешники) тогда – на складе, – заткнуть рот грязной ветошью, надеть на голову мешок…              — Эй, — пальцами мужчина ухватывается за край липкой ленты. — Успокаивайся. Сейчас я сниму с тебя скотч. Но слушай… только ты пикнешь – я верну его на место. Ещё и глаза тебе завяжу. Кивни, если понял.              Мингю долго смотрит на незнакомца – он тяжело дышит через нос, грязная чёлка лезет в глаза и жутко мешает. Хочется сдуть её – резко выдохнуть через рот, чтобы дурацкая прядь не мешала ему видеть.       И она вдруг перестаёт мешать.       Второй рукой бандит (а он выглядит точь-в-точь как кканпхэ, о которых нередко говорил отец – дорогой пиджак, рубашка из атласа, золотые цепочки и длинные волосы, собранные в аккуратный пучок) осторожно заправляет раздражающую прядку Мингю за ухо. Мингю резко смотрит в сторону – он следит за чужой рукой, смотрит, чтобы она резко не дёрнулась, чтобы из-под рукава не показался вдруг маленький острый нож.       От его пальцев сильно пахнет сигаретами.              — Спокойно, — он говорит негромко, почти мягко – но только почти. — Просто кивни, если всё понял и не будешь кричать. Я тебя не трону. Ладно?              Мингю щурится – он по-прежнему дышит тяжело и шумно, но вид чужих раскрытых рук – пустых и неопасных – понемногу успокаивает его тревогу.       Медленно, осторожно, едва заметно…       Мингю всё же кивает.              Скотч отрывается от кожи резко – противный треск кажется Мингю оглушающим, и он всё же негромко – но явно – пищит от боли. Писк – тихий и болезненный – сменяется таким же тихим шипением: кожу саднит, жжёт, она будто пылает от резкого движения. Мингю наконец открывает рот – широко – он вдыхает воздух полной грудью и на секунду – лишь на долю – хочет закричать что есть мочи, крикнуть жалкое «помогите!» или назвать кого-то из друзей по имени.       Однако дуло пистолета, направленное ему прямо в лоб, заставляет его резко передумать.              — Тихо, — голос незнакомца становится ещё ниже, но теперь он уже не такой тёплый. — Даже не думай кричать.              Он берёт маленькую паузу – замолкает на пару секунд.              — Ким Мингю.              Глаза Мингю распахиваются – широко-широко – они почти готовы выпасть из глазниц. Он так и сидит с приоткрытым ртом, страх возвращается к нему с новой силой: он теперь в ужасе, холодный пот снова покрывает всё его тело, а сердце колотится бешено, отбивая ритм прямо ему в уши.              — Г-Где я?.. — наконец произносит Мингю, язык в пересохшем рту едва его слушается, голос хриплый, горло саднит. — Кто… вы такой?              — Будет честным представиться, — бандит кивает и опускает пистолет – дуло теперь смотрит в пол. — Меня зовут Чон Вону. Ты… в безопасном месте.              — Приятно позна… Нет, подождите, — Мингю хмурится, голова резко поднимается из полупоклона. — В каком безопасном месте? Что всё это значит? Послушайте, мои друзья, они там…              — Они далеко.              Чон Вону отрезает – резко, холодно, – и делает пару шагов назад. Мингю внимательно следит за ним: лакированные туфли стучат каблуками по припылённому бетону, походка у Вону медленная, почти ленивая – он подходит к верстаку у стены, берёт с него что-то. Туда не попадает свет – и Мингю едва-едва может различить чужой силуэт. Ему хочется позвать бандита, велеть ему вернуться даже несмотря на пистолет у того в кобуре.       Но Вону возвращается раньше, чем Мингю успевает это сделать.              — Попей, — держа в одной руке небольшую пиалу с водой, другой рукой Вону подкуривает сигарету у себя во рту. — Тебе говорить трудно.              — Сначала вы.              Вону вздёргивает брови – Мингю, несмотря на истощение и обезвоженность, несмотря на разницу в возрасте и своё уязвимое положение, смеет ему дерзить. Вону усмехается – пепел с сигареты падает и разлетается кругом, он похож на снежинки.              — Ладно.              Вону вытаскивает изо рта сигарету и подносит к губам пиалу: делает маленький глоток – такой, чтобы оставить дерзкому юнцу воду тоже. Глотнув – с шумом – он вновь подносит сосуд к чужим губам, сигарета возвращается к нему в рот.              — Ты фильмов насмотрелся, что ли? — усмешка не сходит у Вону с губ даже когда он делает затяжку и выдыхает дым. — Пей давай.              Мингю делает первый глоток – слегка недоверчиво – и не сводит глаз с Вону. Тот поит его осторожно – наклоняет пиалу совсем чуть-чуть, чтобы Мингю не захлебнулся. Мингю глотает воду с жадностью, с шумом, немного мычит, стоит прохладной воде смочить его уставшее горло.       Однако он не смеет попросить ещё.              — Молодец, — Вону хвалит его и тушит сигарету прямо о влажное дно пиалы – бычок шипит, сырой табак пахнет просто отвратительно. — Ты побудешь здесь, с нами. Никто тебя тут не тронет. Если ты, конечно, не попытаешься сбежать.              — Но мои друзья…              — Они далеко, — Вону повторяет – на этот раз твёрже, строже. — Ты пока их не увидишь.              — Но… Эй, послушайте!..              — Это ты послушай.              Вону берёт второй стул – отходит за ним к верстаку и возвращается, ножки тащатся по бетону, звук неприятно режет по ушам. Он садится на него, опирается локтями о спинку и смотрит на Мингю внимательно: его подопечные хорошо связали его. Руки заведены за спину, верёвки крепко стягивают его, обхватывают грудь и место под рёбрами, связаны крепко запястья. Ноги тоже обездвижены – крепкие верёвки, поставленные с американской базы, не дают даже малейшего шанса пошевелиться. Мингю совершенно беспомощный.       А Вону – вооружён до зубов.              — Тебе очень повезло наткнуться на меня на том складе, — Вону начинает издалека, внимательно наблюдая за реакцией Мингю на его слова. — Я не первый день тебя искал. Так что… спасибо, Мингю. Что упростил мне задачу.              — Что? — Мингю кривится – в непонимании его лицо сильно искажается. — О чём вы… Я не понимаю, это всё какая-то ерунда, я не…              — Тихо, — Вону шикает на него, тяжёлый пистолет вновь оказывается у него в руке – он играет с ним, вертит вокруг пальцев. — Один… человек попросил тебя найти. Перевезти тебя в безопасное место и держать здесь, пока он за тобой не придёт.              — Что за хрень? — Мингю выпаливает, дёргается на стуле, наплевав на крепкие верёвки, впивающиеся в тело. — Что ещё за человек? Отпустите меня, я должен быть…              — Здесь. Ты должен быть здесь.              — Но мои друзья…              — Господи, да прекратишь ты о них говорить или нет?              Вону вдруг повышает голос – говорит чуть громче и поднимается со стула, перезаряжает для вида пистолет.       Мингю его совсем не боится.       Или, может, пока не боится.              — Твои друзья обнесли склад, — он говорит сквозь зубы – так, словно склад был его собственным. — Не надо за них так переживать. Без тебя справятся.              — Эй!..              — Тебе снова рот заклеить? Или ты молчишь и слушаешь, или остаёшься здесь один в компании крыс. С заклеенным ртом.              Мингю щурится – он смотрит на Вону с презрением, почти с ненавистью. Может, он и бандит, какой-то криминальный авторитет, но то, с какой надменностью и вседозволенностью он позволяет себе сейчас разговаривать с Мингю, страшно раздражает. Мингю сейчас слаб – он уязвим, обездвижен и истощён, он находится неизвестно где, пока его друзья пытаются отвоевать Кванджу – они страдают, наверняка проливают кровь, противостоят военным, пока он сам отсиживается в богом забытом месте – в безопасности, без бесконечно преследующего страха смерти.       Это кажется ему ужасно несправедливым.              — Короче, Ким Мингю, — Вону вздыхает и вновь опускается на стул – Мингю замолкает, хоть это и даётся ему с большим трудом. — Мне велено держать тебя здесь до дальнейших указаний. Пока в городе всё не успокоится.              — Кто… вас попросил?              Мингю хрипит – он по-прежнему обезвожен, а горло отчаянно требует воды. Двинув бровью, Вону наливает в другую пиалу воду снова – до верстака всего несколько шагов – и поит Мингю ещё, позволяя ему напиться.       Мингю больше не просит его сделать первый глоток.              — Я не могу тебе сказать, — Вону отвечает тихо, в низком хриплом голосе сквозит мягкостью и немного – заботой. — Ты… потом, наверное, сам узнаешь. Когда они придут тебя забрать.              Мингю держит воду во рту – старается удержать влагу подольше, насладиться ей, пока может. Он качает головой – он не понимает ничего, ни единой капли поступающей к нему информации.              — Никто за мной не придёт, — проглотив жидкость, он усмехается – почти истерически. — Вы просто похитили меня, потому что вы такие. Вам, бандитам… какая вам разница, кого похищать? Почему я? Что я сделал не так? Послушайте, моя семья самая обычная, она не такая как у…              — Ха. Вот как?              Вону убирает пиалу обратно на верстак – вне досягаемости Мингю. Может, парень и обездвижен, но в таком состоянии – в этом отчаянии и желании вырваться – от него можно ожидать чего угодно.              — Как я уже сказал, — Вону поджигает новую сигарету – «Соль» сразу же источает сизый дым, — за тебя попросил один человек. Очень влиятельный человек. Мне лично ты вообще не сдался – ты же просто студент. И не сиделось же тебе спокойно…              — Да как я мог сидеть спокойно! — Мингю возмущается, снова дёргается на стуле. — Страну разрушают прямо у нас на глазах, а вы… вы предлагаете просто сидеть и молчать?! Ждать, пока военные ворвутся в дом к моей семье?! Пока они убьют моего папу, сделают что-то ужасное с моими мамой и сестрой? Пока они убьют меня?! Ха. Вы ещё хуже. Папа всегда говорил, что кканпхэ – те ещё ублюдки, но вы же просто…              — Выбирай выражения.              Вону делает шаг вперёд и выдыхает дым Мингю практически в лицо. Он разминает кулаки – его кости неприятно хрустят – но, занеся кулак, он быстро заводит руки назад.       Он не имеет права ранить.              — Папа был прав, — Мингю усмехается – горько, обиженно. — Вы крысы. Жалкие и ничтожные. Вам даже решимости не хватает на то, чтобы меня ударить, а вы…              Шлепок по щеке кажется слишком громким в тишине.       Мингю жмурится, теперь у него горит щека – так сильно и неприятно, что он почти снова издаёт болезненный писк.              — Папа, значит, говорил? – голос Вону звучит слащаво, почти ласково, но вместе с тем –обжигающе холодно. — Он у тебя, наверное, хороший человек. Полицейский, что ли?              — Финансист, — Мингю цедит сквозь зубы, пульс снова бьёт по слуху. — Такие, как вы, у него немало крови попили. Грабите, грабите… всё вам мало.              — Слушай сюда, — Вону наклоняется к лицу Мингю – почти прикасается своим лбом к чужому – и говорит твёрже прежнего. — Если бы не твой папаша, ты бы уже сдох. Гнил бы где-нибудь у дороги в луже собственной крови. Вместе со своими друзьями, о которых ты никак не можешь перестать говорить.              — Не смей, — Мингю рычит, дёргаясь вперёд и сталкиваясь с Вону лбами – глухой стук заставляет его на мгновение зажмуриться, — не смей говорить о моём отце! Ты ничего о нём не знаешь, ты, бандит, ты крыса, ты…              — Это я-то не знаю?              Вону отстраняется, вновь сжимает кулак – он быстро переводит взгляд в потолок, подавляет в себе сильное желание выбить Мингю пару зубов. Вместо этого он расслабляет пальцы – с усилием, побелевшие костяшки вновь розовеют, – и выдыхает через нос. Выдох получается шумным, чуть дрожащим – невыпущенная агрессия так и закипает в Вону, от неё у него закипает всё внутри. Он вновь вдыхает – глубоко, медленно, – и издаёт глухой смешок, Вону качает головой – слова Мингю не имеют никакого смысла, они такие нелепые, наивные, такие ужасно глупые и невероятно светлые в своей простоте.       Он вновь поворачивается к Мингю – делает шаг вперёд и хватает его за подбородок, дёргает немного – заставляет посмотреть себе прямо в глаза.              — Твой папаша – подполковник Командования безопасности Кванджу, — Вону выплёвывает эти слова с тихой издёвкой. — Слышал когда-нибудь о нём, а, студент? Пока ты рисовал лозунги на простынях и наволочках, твой отец, к твоему сведению, утверждал списки тех, кто пойдёт таких, как ты, убивать.              Вону отпускает подбородок Мингю – он внимательно наблюдает за тем, как злобный прищур на его красивом лице меняется на сомнение. У Мингю брови сводятся смешно – домиком – когда он смотрит на Вону снизу вверх, всё ещё привязанный к стулу, всё ещё беззащитный и беспомощный, обездвиженный тугими верёвками.              — Как ты можешь видеть, ты в этот список не попал, — Вону делает шаг назад и достаёт сигарету из белой пачки с красным прямоугольником и белыми соснами на нём – он крутит сигарету между пальцами, свободной рукой играя с зажигалкой. — Тебя было велено вытащить из этого хаоса.              Мингю замирает – сомнение медленно сменяется ужасом. Глаза расширяются, рот приоткрывается – он почти не моргает, наблюдая за то появляющимся, то исчезающим красным огоньком из зажигалки Вону. Его словно снова ударили в живот – прямо как тогда, на складе, неизвестно сколько часов назад. Из лёгких будто пропадает весь воздух – он едва дышит, а когда в итоге вдыхает – сам вдох получается хриплым, совсем не глубоким, нервным.       Его тело снова покрывается холодным потом.              — Это… это ложь… — он шепчет себе под нос, в памяти проносятся все разговоры с отцом – один за другим. — Это… это неправда! Ты врёшь! Он… Мой папа финансист! Он… он занимается бюджетом, он–              — Ага, финансист, — Вону усмехается, наконец подкуривая сигарету – затяжка у него скорее для вида. — М-м… считает солдат, автоматы и пули, наверное, да? Или сколько студентов пристрелить?              — Замолчи, заткнись, ты–              — Твой папочка прислал мне твою фотографию восемнадцатого числа, — Вону продолжает, доставая чёрно-белый снимок – вырезку с семейного портрета – из нагрудного кармана и показывая её Мингю. — Передал с одним из десантников. Мне был дан приказ: вытащить тебя из этой мясорубки и запереть где-нибудь, пока всё не уляжется. Так что… Сиди тихо, Ким Мингю. И будь благодарен, что о тебе так заботятся.              Фотография выскальзывает из пальцев Вону – она летит вниз – так же беспомощно и грустно, как полетела когда-то простыня с написанным лозунгом. Мингю смотрит в пол – прямо под свои кеды. На фотографии действительно он – на плече у него отцовская рука, внизу, где-то у него под грудью, смешно торчит хвостик Минсо. Портрет вырезан не слишком аккуратно, в спешке, но сомнений нет – это действительно он. Улыбающийся, в кругу семьи.       Счастливый и беззаботный.                                          — Эй, просыпайся.              Мингю вздрагивает, когда кто-то осторожно пинает нос его кеды. Он не знает, сколько времени он спал – все конечности затекли, ощущение тела будто и вовсе пропало. Он шумно вдыхает – в горле совсем пересохло. Он пытается дёрнуть руками, стереть с уголка губ стёкшую слюну – но руки у него по-прежнему связаны.       Он пытается что-то сказать, издать какой-то звук.       Но выходят только слабые хрипы.              Щёлкает лезвие выкидного ножа – Мингю вновь вдыхает: теперь испуганно, глаза от паники расширяются, дыхание сбивается моментально. Он жмурится спустя секунду – нож приближается к нему…              — Не надо!              Тревожные слова вырываются у него из пересохшего горла – быстро, скомкано, едва разборчиво.       А к плечам, к груди, наконец, приливает кровь.              — Успокойся, — звучит уже знакомый низкий голос – верёвки падают на пол с глухим звуком. — Если с твоей головы хоть один волос упадёт, подполковник меня четвертует.              Вону усмехается – он разрезает верёвки острым лезвием так быстро и ловко, что Мингю может только хлопать глазами. В помещении теперь пахнет не только сыростью.       Предательски пахнет едой.              — Тебе надо поесть, — Вону говорит совершенно спокойно – будто он не взял Мингю в заложники бог знает когда, будто не оторвал его от друзей, оставленных теперь на произвол судьбы в виде военных в касках и с автоматами. — Я сейчас тебя развяжу.              Вону наклоняется – он опускается на одно колено, поднося нож к лодыжкам Мингю.       Но останавливается.              Он поднимает голову и смотрит Мингю в глаза – сам щурится, не зная, может ли поступить так безрассудно. Может ли позволить себе развязать собственного заложника, освободить его от пут – дать ему свободу двигаться.              — Попробуешь сбежать – и тебя вырублю либо я, либо мои помощники. Усёк? Ты слишком далеко от беспорядков. На ногах всё равно не добежишь. Можешь даже не пытаться.              Мингю щурится в ответ – ему очень хочется возразить, вновь попытаться дёрнуться – пнуть этого заносчивого кканпэ прямо в челюсть коленом, как только тот его развяжет – и побежать, побежать так быстро, что из-под ног в воздух будет взмывать пыль столбами.       Но ноги у него теперь слабые, а Вону – в чём-то прав.       Мингю даже не знает, где находится сейчас.              — Я не сбегу, — наконец выдыхает Мингю, расслабляя плечи. — Я… не знаю, куда бежать.              Вону смотрит на Мингю – долго, – словно ждёт от него какого-то действия. Пинка, рывка, какого-то отчаянного, злого удара – хоть чего-нибудь. Но Мингю остаётся спокойным. Расслабленным.       Вону почти разочарован.              Верёвки падают – падают, падают, – снова и снова, падают все – от лодыжек вверх к бёдрам, от запястий к плечам. Мингю кривится, наконец вернув себе возможность двигаться – всё тело ноет, пальцы колет, запястья отказываются слушаться, пока по сосудам с новой скоростью бежит кровь. Он массирует их – левое, правое – крутит ступнёй по полу.       Каким-то образом под подошвой у него оказывается его же фотография.              — Ешь, — Вону жестом руки указывает на верстак – на нём теперь стоят тарелки. — Ничего не отравлено… но если ты не доверяешь, могу попробовать еду перед тобой.              — Спасибо.              Шаткими, неуверенными шагами Мингю ковыляет к верстаку – он держится рукой за стену, ногами шевелит еле-еле, старые кеды шаркают по бетонной крошке. Вону подкуривает «Соль» и наклоняет голову – впервые обращает внимание на чужую обувь.              — А как же папочкин подарок? — он поднимает вверх одну бровь, смотрит Мингю в спину, пока пускает дым. — Кроссовки. Чего не в них?              Мингю замирает, вода словно застревает у него прямо в горле. Перед глазами возникает пара новых кроссовок – фирменных, – которые папа подарил ему совсем недавно, на день рождения.       Он так ни разу и не надевал их.              — Откуда… вы знаете?              — Ах, точно, — Вону издаёт смешок, качая головой. — Ты же не знал. Твой старик частенько заказывает что-нибудь импортное. Мне что-то вспомнилось. Это был как будто… особенный заказ. Я тогда еле-еле уговорил ребят с американской базы достать такие.              Мингю с силой сжимает в руке стеклянный стакан – костяшки на руке белеют, губы сжимаются в тонкую линию. Проснувшись, он позволил себе поверить в то, что всё, что Вону сказал – было бессовестной ложью.       Кканпэ ведь всегда врут.       А добрый папа – всегда говорит правду.              — Ладно тебе, не нервничай, — Вону тушит наполовину выкуренную сигарету об остатки воды в пиале – окурок шипит и тухнет, запах сырого табака по-прежнему отвратителен. — Я просто спросил.              — Почему я должен вам верить.              Вону поднимает бровь и поворачивает голову – вопрос (если это вопрос) Мингю звучит глухо – так, как будто у него только что вырвали очень важный кусок прямо из сердца.       Возможно, так оно и есть.              — Не хочешь – не верь, — Вону пожимает плечами, убирая пиалу и опираясь спиной о стену – он скрещивает руки на груди, весь его вид источает беззаботность и полнейший покой. — Я же тебя не заставляю.              Мингю закатывает глаза, он с громким стуком ставит недопитый стакан на верстак, сжимает руки в кулаки.              — Ответьте на вопрос, — он требует – твёрдо, жёстко. — Почему я должен верить таким, как вы. Вы же… вы же вне закона. Вы преступники. Тараканы, которые, чуть что, сразу прячутся. Моральные уроды. Вы грабите, убиваете, вы–              — Выбирай выражения! — Вону резко повышает голос, лицо искажает злая гримаса. — Ты ничего не знаешь, ты, юнец–              — Как и вы ничего не знаете. О моём отце. Обо мне.              Мингю цедит сквозь зубы – он резко делает несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между собой и Вону. Он почти врезается в него – сжатая в кулак рука заходит назад…       В напряжённой тишине снова щёлкает лезвие ножа.              — Я никого не убивал. Пока, — Вону говорит тихо – он почти шепчет. — Не заставляй контрабандиста становиться убийцей.              Лезвие ножа заходит обратно в ручку – быстро и почти незаметно. Вону закрывает глаза и делает глубокий вдох – он тут же выдыхает с шумом, снова качает головой. Трёт переносицу кончиками пальцев, жуёт нижнюю губу в тяжёлых размышлениях.              — Послушай, — Вону наконец разрывает тишину, кладя свои руки Мингю на плечи. — Ты можешь мне не верить. Твоё право. Просто… потом не плачь, когда папочка придёт за тобой, и погоны тебя шокируют.              — Я вам не верю, — Мингю цедит упрямо сквозь зубы, резким движением убирая чужие руки со своих плеч. — Мой отец хороший человек. Если бы я ему сказал утром, что иду протестовать, он бы меня поддержал. Может, даже пошёл бы со мной. Я просто не хотел его будить – он поздно пришёл с работы… да и вообще. Мы ведь боремся за нашу страну, за нашу свободу, за–              Вону смеётся – сначала тихо, пытается подавить смешок. Затем громче, громче. Заливисто. Оглушающе.       Издевательски.              — Эй! Что смешного?!              — Ох, — Вону вытирает слезу с уголка глаза, выступившую от смеха. — Я сейчас живот надорву, Ким Мингю, серьёзно. Какой же ты…              — Что, идиот? Вы это хотели сказать?!              Мингю выпаливает – резко, зло – он тяжело дышит, ноздри раздуваются от клокочущего внутри гнева.       Вону снова смотрит на него.       Он больше не смеётся.              — Ты такой же, как я. Как я… лет пятнадцать назад.              У Вону отчего-то щемит в груди – увидев, как глаза Мингю снова расширяются – медленно, в неверии, – он отводит взгляд. Смотрит на старые кеды на полу – они так сильно и нелепо контрастируют с его собственными лакированными ботинками, что на секунду ему становится очень тошно.              — О чём… вы говорите. Эй! — Мингю обращается к Вону, пытается привлечь к себе внимание – Вону поворачивается к нему спиной и шагает в сторону, взгляд беспорядочно бегает по комнате. — Что значит, я такой же, как вы?! Вы бандит! Вы… вы негодяй! А я…              — Ты думаешь, я хотел стать бандитом?              Вону поворачивает голову к Мингю – во взгляде у него какая-то необъяснимая тоска.       Смотреть Мингю в глаза становится всё тяжелее.              — Когда-то давно я тоже, как и ты, был юнцом, — Вону вздыхает и опускает взгляд, скрещивает руки на груди. — Верил в добро, в то, что можно добиться справедливости мирно. Что необязательно страдать и проливать кровь, чтобы… чтобы тебя услышали. Я верил взрослым. Они же, ну, умные. Знают лучше.              Вздох.              — Я тогда тоже учился. Тоже… протестовал. Прямо как ты, Ким Мингю. И меня… нас тоже подавили. Растоптали.              — Нет! Нас ещё не подавили, мы ещё–              — Всё было похоже, — Вону продолжает говорить – так спокойно и умиротворённо, будто вместо протестов и восстаний рассказывает о своей утренней прогулке. — Мы тогда полгорода обошли, кричали лозунги, боролись с полицией, потом с военными. Я… как и ты, потерял тогда друзей.              — Нет! — Мингю отчаянно трясёт головой из стороны в сторону – он шагает вперёд, хватает Вону за плечи. — Я никого не потерял! И не потеряю, слышите?!              — Да, я тоже так говорил.              Вону поднимает голову – он смотрит Мингю прямо в глаза, в то, сколько отчаяния и несмирения сейчас в его взгляде. Ему почти хочется отпустить пленника, дать ему вернуться в центр восстания, чтобы помочь друзьям – в его сердце, холодном и обозлённом, вновь возникает что-то давно забытое, похороненное много лет назад.              — Я боролся до последнего, Ким Мингю, — голос Вону звучит горько, словно он скорбит о чём-то особенно ценном. — Но система всегда сильнее.              — Да вы просто… вы же трус, — Мингю усмехается, закатывая глаза и качая головой. — Если все будут говорить так, как вы, мы никогда ничего не добьёмся, мы–              — Называй меня, как хочешь, — Вону вздыхает – устало, тоскливо. — Если для тебя спасение близких ценой и так проигранной борьбы за справедливость… тогда да, хорошо. Я трус.              — Что? — Мингю хмурит брови – для него эти слова звучат, как полная ерунда. — Что…              — Военные угрожали убийством всей моей семьи, если я не соглашусь работать в их интересах.              Вону отрезает – коротко, холодно. Он отходит от Мингю ещё дальше – идёт к верстаку с так и не тронутой едой и смотрит на сухую лапшу. Америка, Япония, Китай – Вону добывал товары, какие угодно, откуда угодно. Вот и сейчас стаканчик «Cup Noodles» смотрит на него будто с укоризной.       Напоминая о том, чего стоила свобода.              — Твой отец не был тогда подполковником. Так, мелкой сошкой, — Вону говорит в стену, хоть и обращается к Мингю. — Наплёл… что, мол, моя семья, да и я сам – социально опасные личности. Получил повышение. Мои родители и брат вынуждены были переехать из Сеула в Чанвон. Там их никто не знал… А ещё никто не знал, что творили военные. Я… познакомился кое с кем. Этот человек привёз мне тогда кучу подарков из-за границы, и я принёс всё это домой.              Вону оборачивается вновь, обращая внимание на то, как внимательно слушает его теперь Мингю – не перебивает, не ходит по комнате, как раненое животное, – Мингю едва дышит, стараясь быть как можно тише в этом помещении.              — На следующий день, с заходом солнца, к нам в дом ворвались военные. Отобрали всё, что было, — Вону опускает взгляд, его рука сжимается в кулак – до побеления костяшек. — Там были новые хорошие вещи, игрушки, посуда… Видимо, когда я нёс всё это домой, то сильно гремел тарелками, хах. Ну… в общем, да…              — …Какого цвета была посуда?              Мингю внезапно разрывает тишину – голос у него дрожит, а руки немного трясутся. В доме у мамы был какой-то особенный набор посуды – расписные тарелки, из которых никто никогда не ел, немного пузатый чайник, гордо стоявший на полочке.       Мингю начинает тошнить.              — Красного, — Вону жмурится на секунду – его собственная мама тогда так обрадовалась подарку сына, её улыбка до сих пор у него перед глазами. — С голубыми пионами.              Мингю оседает – у него перед глазами темнеет, а ноги подкашиваются. Колени в грязных джинсах упираются в холодный бетон – крошка неприятно впивается даже через ткань. Он закрывает лицо руками и качает головой.       Голубые пионы с маминой полки теперь перед глазами и у него.              — Н-да… — Вону усмехается – горько и почти разочарованно. — Успокойся и поешь. Я не знаю, когда папочка тебя заберёт. Но если ты отощаешь, не видать тебе на следующий день рождения чего-то крутого, чего ни у кого нет. Потому что твой папочка меня прикончит.              Вону шагает к выходу из помещения, лакированные туфли стучат по бетону, глухой стук отражается от стен тихим эхом. Он проводит рукой Мингю по волосам – движение быстрое, очень спонтанное – Мингю теперь взъерошенный, совсем маленький и нелепый.       И ужасно, ужасно несчастный.                                          Мингю просыпается утром – очередным утром в затхлом помещении. Здесь у него почти ничего нет – только старый жёсткий матрас и собственная джинсовка, заменявшая поочерёдно то подушку, то одеяло. Дни здесь, вдали от бунтующих студентов, могли бы слиться в один душный сумрак, если бы Вону не приходил ежедневно – с каждым днём загибая на один палец больше. Каждый день был похож на предыдущий – Мингю просыпался, с трудом запихивал в себя заботливо предоставленные пресный рис в миске и сухую японскую лапшу. Пару раз ему даже удавалось выйти подышать – пусть и под пристальным наблюдением Вону, с его рассказами о прошлом и о работе с военными, но всё-таки удавалось – в ночи, когда даже протестный, воюющий где-то вдали Кванджу засыпал. Мингю вдыхал запах сигарет – в первый раз он поморщился, во второй – не почувствовал тошноты.       В третий раз – попросил затянуться.              Мингю озирается по сторонам – снаружи наверняка едва-едва рассветает, но один назойливый, но такой пугающий звук заставляет его проснуться практически мгновенно.              — Кажется, там что-то серьёзное, — дверь в сырое помещение открывается со скрипом. — Там вертолёт пролетел.              — Вертолёт?..              — Ага, — Вону подходит к матрасу и садится рядом – прямо на пол. — Ты не слышал?              — Слышал… жужжание. Это он?              — Да. Это лопасти.              Вону ставит на пол миску риса и стаканчик лапши – из него пахнет мягкими пряными специями, и Мингю на секунду жмурится.       Он уже и забыл, как может пахнуть что-то нормальное.              — Думаю, за тобой скоро приедут, — Вону заключает совсем буднично, глаза смотрят в потолок. — Вертолёт… думаю, вы проиграли.              — Я не–              — Мингю-я, ну всё, хватит, — Вону обрывает его с нескрываемым раздражением. — Я понимаю, что ты всё ещё… по какой-то причине хочешь верить в хороший конец. Но пойми. Против вертолёта, даже если вы там все автоматами вооружитесь, вы ничего не сделаете. Всё, Мингю. Это конец.              Мингю открывает рот, чтобы снова возразить – снова вступить с Вону в так и не прекращавшийся ни на день спор о том, что у них есть шанс, что его друзья и все к ним присоединившиеся – сильные люди.       Но Вону выставляет вперёд руку – просит его замолчать.              — Просто… надейся, что твои друзья целы. И я буду на это надеяться. Ладно?              В горле у Мингю встаёт плотный ком – и дело даже не в пресном рисе, и не в приправленной специями заваренной лапше. Он вспоминает лица – Сынмина, Сынчоля и Сокмина, которым доверял, наверное, больше, чем кому бы то ни было, Сунёна и Чана, с которыми так и не успел нормально познакомиться и подружиться.       И кивает – коротко и едва заметно.              Еда вновь не хочет лезть к нему в горло – Мингю пытается есть, он старается, как может – но половину всё равно не съедает. Он извиняется – много раз – перед Вону: доброта к нему пришла тогда, когда он этого совсем не ждал, и от того, от кого следовало ожидать только самого плохого.       Ведь так говорил папа.       Кканпэ – ужасные люди, они звери и моральные уроды, в них нет ничего святого, они ничем не побрезгуют, лишь бы заработать больше денег.       Но Вону был совсем другим.              За эти дни Мингю узнал о нём, может, и немного – но для него это был словно целый другой мир. Порты в Пусане и Мокпо, ночные вылазки, какие-то нереальные заказы, которые он всегда умудрялся выполнять точно в срок. Ни одной промашки за долгие годы. Много связей – в Осаке, Гонконге и Макао, на американской военной базе. Люди боялись его, но – доверяли безоговорочно.       И платили весьма щедро.       Платили за импортную обувь, одежду, посуду, даже продукты – за всё, до чего могла дотянуться контрабандистская лёгкая рука. Ему даже предлагали расширить влияние – заняться контрабандой наркотиков, оружия.       Людей.              Но Вону никогда не соглашался – даже если одна-единственная подобная сделка могла обеспечить ему беззаботную жизнь до старости. Ни разу его люди не отправлялись на поиски рынка сбыта наркотиков, оружия или людей. Он никогда не позволял себе даже думать об этом.       И никогда не брал денег больше, чем оговаривалось.              — Хённим, — дверь в сарай открывается вновь – встревоженный мужчина сокращает расстояние до Вону широкими шагами. — Там…              — Понял.              Вону поднимается с пола, отряхивает пиджак и брюки. Он подаёт руку Мингю – помогает ему встать и ведёт вглубь помещения.       Атмосфера становится тревожной.              — Мингю. Это за тобой.              Двое мужчин – в балаклавах и касках – врываются в хлипкое здание. Мингю и Вону оборачиваются на звук чужих шагов почти одновременно, и Мингю, сощурившись, делает шаг назад – ближе к стене, дальше от незнакомцев.              — Мингю-ним, — к нему вдруг обращается один из них – официально, вежливо, даже склоняет немного голову. — Ваш отец прислал за вами. Пожалуйста, пройдёмте с нами, мы отвезём вас–              — Если папа так хочет забрать меня, — Мингю цедит сквозь зубы, руки сжимаются в кулаки, — то пусть сам за мной придёт. С вами я никуда не пойду.              Вону поднимает одну бровь, боковым зрением рассматривая Мингю. Он тяжело дышит – он злится, злится так сильно, что на лбу набухает одна венка. Прикрыв рот ладонью, Вону шепчет – едва слышно:              — Ты с ума сошёл? Иди. Ты теперь свободен.              Мингю дёргает головой, смотрит на Вону – во взгляде читаются разочарование и обида.              — Я уже сказал. Я уйду только если отец придёт за мной сам.              Двое незнакомых мужчин переглядываются – это явно не входило в их планы. Задание было простым: приехать в назначенное место, забрать человека, отвезти домой. Больше ничего.       Варианта, при котором Мингю откажется идти, не существовало.              — Э-э, — неловко тянет один из них и наклоняет голову немного вперёд – на груди у него висит рация. — Господин п–… Ким. Ваш сын, он, э-э-э… сказал, что без вас никуда не пойдёт. Без вас нам никак…              — Буду через десять минут.              Десять минут проходят в неловком молчании – никто ни о чём не говорит. Тревога теперь будто осязаема – несмотря на то, как нелепо выглядят эти двое мужчин, как они топчутся на месте, не зная, что им делать, – менее тревожно от этого не становится.       Когда тишину разрывает рёв автомобильных шин, адреналин бежит по венам и стучит в висках.              — С дороги!              В сарай врываются люди – к тем двум мужчинам добавляется ещё несколько: они все вооружены – у каждого в руках по автомату. Слышны шаги – неспешные, почти ленивые.       Раздаётся слишком знакомый щёлк.       Мингю резко вдыхает, когда Вону обхватывает его за плечи и притягивает к себе – спиной к своей груди.       Холодное лезвие плашмя касается шеи.       Автоматы перезаряжаются с щелчком, дула взмывают в воздух.       Все целятся в Вону.       В голову.              — Не дёргайся, — Вону шепчет в чужие волосы, заглушая звук. — Я не буду тебя резать. Стой спокойно.              — Х… Хён…              У Вону дыхание застревает где-то в горле, когда он слышит этот слабый, еле слышный хрип Мингю – обычно он не обращал внимания на то, как его вежливо называли «хённим» – его статус и авторитет главы, наверное, самой крупной группировки контрабандистов в регионе сам собой давал ему эти привилегии. Но это обращение всегда звучало сухо, официально – очень вежливо и с чрезмерным уважением.       У Мингю же, потерявшего вежливый суффикс, обращение выходит отчаянным, умоляющим.       А у Вону пальцы на рукоятке ножа только крепнут.              — Чон Вону, — голос подполковника – в кителе с погонами и парадной фуражке – звучит необычно холодно для ушей его сына, — прекращай. Отпусти моего сына.              — Подполковник Ким, — Вону произносит ненавистное звание с ещё большим холодом в голосе. — Думал, вы уже не придёте.              — Кончай со всем этим, — отец Мингю цокает языком – он морщится, в выражении полно презрения. — Я приказал тебе его отпустить.              Лезвие, холодом металла касающееся шеи Мингю, оказывается прижатым к коже немного сильнее.              — Я отпущу его, — Вону говорит спокойно, не сводя глаз с подполковника, — только когда мои люди покинут территорию. И когда выйду я сам, тоже.              — Ты же понимаешь, что если хоть капля крови сейчас потечёт, — дрожащей рукой отец Мингю указывает на шею сына, — то ты отправишься прямиком в ад.              — А что мне терять? — Вону усмехается снова, качая головой и поправляя нож в руке. — Вот пацану вашему есть чего. Умный, добрый. Вся жизнь впереди.              Подполковник открывает рот, поднимает руку, чтобы отдать холодный приказ – стрелять. Вышибить мозги обезумевшему бандиту.       Не дать погибнуть первенцу. Наследнику.              — Папа, — Мингю вдруг начинает говорить, и жестом его отец приказывает солдатам опустить автоматы – пока. — Что ты делаешь? Хочешь убить человека, который не дал мне сдохнуть? Который кормил меня и заботился обо мне, пока ты… пока ты… ты убивал моих друзей, я–              — Мингю, ты, наверное, не так понял, — отец выставляет обе раскрытые руки перед собой, будто сдаваясь – предлагая сыну мир. — Он ведь… он кканпэ, Мингю. Он промыл тебе мозги, да? Давай, пойдём домой, весь кошмар закончился, сынок–              — Если ты, — Мингю цедит сквозь зубы, — хоть как-то навредишь Вону-хёну… Если ты прикажешь стрелять, я… я никогда, ты слышишь? Никогда тебя не прощу. Ни сейчас, ни «когда-нибудь потом», когда остыну.              — Мингю…              — Если не согласен, уходи. Что ты, блять, за отец такой, а?! Финансист… ты что, думал, что я никогда не узнаю? Ты же… ты же чёртов убийца. Я… я клянусь, если с моими друзьями–              — Я не трону его.              Помещение погружается в тягучую, тяжёлую тишину. Стрелки все, как один, переводят взгляды на подполковника – тот снова стоит ровно, нет никакой теперь расслабленности в его позе.       Одна рука в клятве лежит на груди.              — Если он отпустит тебя прямо сейчас, — отец Мингю продолжает, говорит ровно и чётко – так, чтобы все слышали, — то ничего ему не будет. Чон Вону, слышал? Отпусти моего сына. Отпусти его с миром, и мы поговорим.              Вону хмурится – хватка на рукоятке ножа не ослабевает ни на секунду. Он внимательно смотрит на отца Мингю – подполковника Кима он знает очень давно.       И очень хорошо.              — Мингю, — он шепчет Мингю в волосы – снова, едва слышно, — сейчас я тебя отпущу. Пожалуйста. Пожалуйста. Никогда не меняйся.              Вону убирает руки – он больше не держит Мингю. И тут же подталкивает Мингю к отцу – осторожно толкает в спину. Мингю спотыкается, но не падает – он делает пару шагов вперёд, машинально, по инерции.       И поворачивает голову.              — Отведите моего сына в машину, — отец Мингю приказывает двум солдатам – тем, что пришли забирать Мингю вместо него в самом начале. — Я сейчас подойду.              — Хён… Нет! — Мингю пытается увернуться от крепкой хватки стрелков, но – ослабленный и истощённый за эти дни – терпит поражение в неравной схватке. — Вону-хён! Вону-хён! Нет! Отпустите меня!              Вону напоследок улыбается ему, впервые – на самом деле искренне, по-настоящему.       А в глазах по-прежнему сквозит тоской и необъяснимой ностальгией.              Автоматную очередь Мингю слышит уже из машины.                            

1997

      

      

             Мингю шагает по знакомым улицам – несмотря на то, что он не был в Кванджу много лет, и многое в городе действительно изменилось – всё по-прежнему кажется очень знакомым.       В его глазах – совсем таким же как семнадцать лет назад.              Он только что виделся с Сокмином – он навещал его каждый год после того, как в ночи сбежал из дома. Всё равно находил способ приехать к другу и справиться о его здоровье.       Сокмин почти не выходил из дома в небольшой деревушке, в которую переехал через пять лет после восстания, ведь в старом доме всё напоминало о былом.       Он женился. У него теперь есть прекрасные дети.       Но нет одной ноги и частички сердца – они остались там, на Кымнам-ро семнадцать лет назад.              К Сынмину зайти Мингю не рискнул ни разу.       Тот так и не оправился от смерти брата – Сокмин рассказал Мингю, что в тот самый день, двадцать седьмого мая, его расстреляли с вертолёта.       С того самого вертолёта, жужжание лопастей которого было так хорошо слышно из сарая.              Когда Мингю узнал, что в Кванджу открывается мемориал – спустя столько лет – у него потемнело перед глазами. В памяти сразу возникли все образы того времени – их простыни и наволочки с мирными лозунгами, женщины с чумокпабами, мужчины, присоединявшиеся к восстанию без вопросов. Таксисты и водители автобусов, строившие баррикады из собственного транспорта.       Глава преступной группировки Чон Вону.       Автоматная очередь, раздавшаяся как раз после того, как отец Мингю пообещал не трогать кканпэ.              Мингю не видел родителей семнадцать долгих лет.       Не видел он и свою любимую сестрёнку.              Он толком не помнит, как тогда сбежал из дома – как ему вообще это удалось, как он смог вырваться из семейного дома незамеченным, просто попросив мужчину, едущего на машине мимо, его «куда-нибудь» подбросить.       Автоматная очередь снилась ему очень часто.              Мингю долго стоит у входа на Национальное кладбище 18-го мая – крыша Ворот Демократии затемняет пространство вокруг, она будто мешает Мингю дышать. Он дышит тяжело и часто, букет белых хризантем в руке сжат так сильно, что у него белеют костяшки.       Он шагает к Мемориальной башне – светлый камень Площади Поклонения отражает солнечный свет и сильно бьёт по глазам. Мингю на секунду замирает – у него сердце в груди стучит бешено, перед глазами снова темнеет.       Он чувствует, что не имеет права находиться здесь.              Но продолжает идти – упрямо, борясь с собой. Он откладывал поездку в Кванджу, откладывал посещение этого мемориала.       Мингю было стыдно.       За то, что остался цел.       За то, что не пострадал совсем никак.       И хоть Сокмин и уверял его, что всё в порядке, что он рад, что Мингю остался невредим – то, с какой тяжёлой печалью он смотрел временами на то, что осталось от его ноги, не делали чувство вины Мингю меньше.              У Мемориальной башни он замечает мужскую фигуру в чёрном плаще – конечно, здесь всегда кто-то есть. Всегда кто-то кладёт свежие цветы и кланяется скульптуре Охваченных рук.       Ежедневно почитает память погибших за демократию и правду.              Мингю склоняет голову – стоит в поклоне, он едва дышит. Рука с хризантемами дрожит неимоверно сильно, а сердце в груди – стучит, наверное, ещё более безумно, чем за все те дни, когда спокойствие покинуло Кванджу. Он наконец кладёт цветы – к сотням, тысячам других цветов.       Слёзы текут по его щекам.              — А ты вырос.              Мингю вздрагивает, услышав чужой низкий голос. Он тут же выпрямляется и поворачивает голову к мужчине в плаще – Мингю шмыгает носом и вытирает рукавом рубашки слёзы с щёк.       И на секунду думает, что галлюцинирует.              — В-Вону… хён?..              Мужчина улыбается ему – тепло и по-настоящему. Совсем как семнадцать лет назад, в том сарае, прямо перед тем, как оказаться расстрелянным из дюжины автоматов.              — Привет, Ким Мингю, — Вону протягивает Мингю руку, инициируя рукопожатие. — Давно не виделись.              — Но… как?.. Я думал…              — Меня не так легко убить, как ты думаешь, — Вону хлопает Мингю по плечу. — Это было… для вида. За твоим отцом следили. Его бы самого застрелили, если бы он не «расправился» с кканпэ. Меня, моих людей… всех должны были расстрелять на месте. Чтобы не мешали. Он тебе не рассказывал?              — Я… я ушёл из дома, — Мингю признаётся легко – совсем открыто – но не без боли. — Я больше… не видел его. Никогда с того дня.              — О… — Вону не может сдержать тихий вздох удивления, в глазах – полно сожаления и вины. — Мне… мне жаль, Мингю. Ты не должен был…              — Я думал, что тебя убили, — Мингю жуёт нижнюю губу, не веря в то, что видит прямо перед собой. — Где… ты был все эти годы? Я искал тебя, хён, я–              — В Гонконге, — Вону отвечает коротко, но голос у него непривычно мягкий. — Там… довольно легко было скрыться. А теперь его передали Китаю, и я… здесь.              Они стоят молча – оба смотрят друг на друга так, будто видят впервые. Вону – совсем уже взрослый, его чёрные волосы по-прежнему собраны в аккуратный пучок, хоть теперь и украшены редкой проседью.       А Мингю – хоть и тоже уже взрослый совсем – по-прежнему хранит во взгляде (и в сердце) надежду на лучшее.              — Может, проведаем твоих родителей, м? — Вону предлагает будто невзначай, когда среди могил они находят одну очень важную для Мингю. — Скажем им, что я привёл тебя домой.              — Даже не знаю, хён.              Мингю садится на колени и смотрит на фотографию на могиле – Сынчоль на ней совсем ещё юный.       Он так и не успел повзрослеть.              — Хотя… знаешь, что? Давай.              Мингю выпрямляется – встаёт с колен после того, как кладёт белоснежные хризантемы как можно ближе к могиле. Он поворачивается и смотрит на Вону снова.       И с его плеч будто падает самый тяжёлый груз на свете.              — Думаю, нам обоим есть что ему рассказать.              — Тогда веди меня, Ким Мингю. Обещаю больше не пропадать.              Улицы Кванджу всё помнят – всю кровь и боль, которыми их испачкали годы назад.       Помнит и Мингю.       И Вону – тоже помнит.              И никогда не хотят повторять.