Scientific Obfuscation

Гэвин сидит в фойе, ему неудобно, он потеет на этом диване, а ладони оставляют скользкие пятна на подлокотниках. Он ненавидит приходить сюда. Ненавидит французские вазы, скульптуры и злоебучие диваны. Отвратительная демонстрация роскоши. Слишком много сраных денег. Он ненавидит картину с собственным лицом, занимающую противоположную стену. Или практически его лицом. Разница невелика. Как минута. Будто глядишь в зеркало в комнате смеха — нечто странное в глубине отражения. Гэвин сглатывает. Потной рукой потирает челюсть, ощущая, как прикосновение к грубой щетине царапает кожу. Из-за этого он не выглядит слишком похожим на брата, щетина добавляет неопределенности, мол, а являются ли они вообще родственниками? Девичья фамилия матери тоже помогает. — Элайджа сейчас Вас примет, — сообщает андроид от двери. Руки придерживают дверь. Тощие бедра. Костлявые колени. Гэвину интересно, трахает ли их его брат, этих Хлой, что бродят по дому — частично секретарши, частично горничные, частично фанатки. Гэвин ненавидит себя за такое любопытство. За то, что пускай лишь на секунду, представил себя на месте Элайджи, в окружении прекрасных пластиковых женщин. Все одинаковые, все блондинки, все отчаянно его хотят. А потом, что еще хуже, он думал только об Элайдже. Там он останавливает свои мысли. Убивает их. Мысленно давит их до тех пор, пока они не превратятся в подергивающуюся кашеобразную массу у основания мозга. Гэвин встает. Проходит мимо портрета своего доппельгангера, мимо андроида с его безупречной осанкой. Она пахнет одеколоном, пряным мужским запахом. Гэвин проглатывает это. Бросает в кучу с вещами, на которые невыносимо смотреть слишком пристально. Элайджа, будь он проклят, ждет. Сидит в мягком кресле с таким видом, будто ему плевать на весь гребаный мир. Одна нога закинута на другую, лодыжка зацеплена за колено. Складки на дорогом материале, несовершенство острой, как нож, плиссировки. Бокал вина, кровавого, кроваво-красного, который Элайджа крутит в руках, наклоняя то в одну, то в другую сторону. Он улыбается, когда видит Гэвина. Губы окрашены тем же красным цветом. — Брат. По крайней мере, он уже давно отказался от своих попыток обнять при встрече, хотя в его тоне по-прежнему чувствуется тепло. Нежность, которую сам Гэвин никогда до конца не поймет. Они всего лишь семья. Всего лишь семья. Гэвин впивается ногтями в ладони. — Элайджа. — Льда больше, чем он, на самом деле, хотел. Чопорно и официально. Некомфортно. Гэвин снова ощущает, как пот выступает у него на подбородке, покалывает под мышками и вдоль позвоночника. Булавочные уколы липкой влаги. Он может только надеется, что Элайджа не заметит, но естественно, Элайджа замечает всё. И это проблема, не так ли? Их проблема. Проблема Гэвина. — Ты выглядишь немного раздраженным, дорогой брат, — говорит Элайджа. Его глаза сузились. — Можно даже сказать, нервным. — Он облизывает губы, и мысли, которые Гэвин считал так приятно разжиженными, слегка подрагивают, возвращаясь к жизни. Затвердевают. — Ты здесь не для того, чтобы снова просить денег, не так ли? — Продолжает Элайджа. Вино движется гипнотической красной волной от одной стенки бокала к другой. — Иди на хуй. Элайджа смеется. Снова улыбается. На этот раз с зубами, идеальными и равномерно белыми. Гэвин помнит брекеты и последующие годы с ретейнерами. Элайджа, наверное, до сих пор носит свои сраные элайнеры. Свои ретейнеры Гэвин потерял спустя полтора дня после установки. — Шучу, — соглашается Элайджа. — Может, ты просто скучал по мне. Пальцы Гэвина снова сжались в кулаки. Принудительно. Чтобы ослабить хватку, нужна концентрация, он должен сосредоточиться на этом, расслабить руку, коснуться значка. Заземление. — Я здесь по делу, — говорит он. — Твои…игрушки были… — По делу, — произносит Элайджа, чуть повысив голос. — Ну конечно, светские визиты никогда не были твоим модус операнди. Тем не менее, ты можешь сесть и хотя бы притвориться, что помнишь о приемлемом этикете. Мама была бы разочарована. Это больная тема, и Элайджа знает, что делает, затрагивая её. Он продолжает говорить, не давая Гэвину вставить ни слова. — В нас обоих. Где мои манеры? Хлоя! Выпивку для моего брата, я помню, что у нас в подвале есть отличное белое вино. — Я не хочу пить, Элайджа. — Нет? Выглядишь так, будто тебе это нужно. Без обид, конечно, но выглядишь дерьмово. Гэвин на это обижен. Оскорблен, несмотря на непринужденное предложение таковым не быть. — Что ж, твои андроиды определенно не помогают, — говорит Гэвин. Он скрещивает руки на груди. — Они отправили одного в департамент. Какая-то чушь о переговорах, охоте на девиантов. Это зашло далеко, слишком, блять, далеко. — Так вот в чём дело? Киберлайф принимает решение создавать копов-андроидов, ты начинаешь беспокоиться о своей работе и бежишь ко мне, чтобы я тебя спас. Нам снова по десять? Нужна моя защита от этих хулиганов из Киберлайф? — Это не одно и то же, ты знаешь. Элайджа цокает языком по зубам. Розовая вспышка. — Я уже много лет не работаю в Киберлайф. То, что они делают сейчас — вряд ли моя забота. Правда, Гэвин, приходить сюда с таким… — он делает паузу, подбирая слова. Язык задержался у уголка губ. Гэвин пялится на это. Он ничего не может с этим сделать. Когда они были моложе, в школе, колледже, Гэвин списывал подобные проявления на ревность. Теперь он стал старше. Он знает лучше. И он ненавидит это. Он ненавидит множество вещей. — Я хочу сказать, что ты можешь прийти ко мне в любое время. Моя дверь открыта. — Нога Элайджи опускается, обе ступни упираются в землю. Он носит темные носки. Такой контраст с ковром. — Для тебя моя дверь всегда открыта. — Это не так. — Хорошо. — Бокал с вином поднимается, опрокидывается. Жидкость плещется, Гэвин представляет ее на губах Элайджи, смотрит, как работает его горло. Наблюдает, как его брат глотает. Вытирает рот рукой. — В наши дни КиберЛайф даже не интересуется моим мнением. Я ничем не могу тебе помочь. — Ты был сраным генеральным директором. Ты, блять, запрограммировал эти штуки. Киберлайф бы без тебя не существовало. И о, о, как бы хотел Гэвин, чтобы Киберлайф не было. Как бы он хотел. — Был генеральным директором. Важно прошедшее время. Забавно, как сильно продажа моих акций компании повлияла на их желание следовать моим указаниям. Он протягивает пустой бокал, и возникшая за плечом Гэвина Хлоя берет его. Одета в то же платье, что и та, которая привела его сюда, но нельзя сказать наверняка, были ли они одной и той же. Одинаковые лица, они охуеть как похожи. Пиздецки жутко. Она исчезает так же бесшумно, как и материализовалась. Гэвин наблюдает, как подол юбки дразняще приподнимается при каждом шаге. Элайджа трахал их? Элайджа просто обязан их трахать. — Прекрасна, правда? — Говорит он, когда Гэвин оборачивается к нему. — Просто безупречна. — Это жутко. Отвратительно. Элайджа широко улыбается. Он их трахает. Или смотрит, как они трахаются. Гэвин чувствует, как приподнимается губа, как волосы на руке встают дыбом. Элайджа объяснил бы это с точки зрения науки: что-то вроде митоза, расщепления ядер. Или, по крайней мере, так он сказал, когда Гэвин застал его, глубоко, по самые яйца погруженного в одного из ранних прототипов. Они долго обсуждали это — к ужасу Гэвина — и Элайджа употребил много технического жаргона. Слово дня — «научный». Отговорки и оправдания. Они не обсуждали тот факт, что робот, с которым он развлекался, был похож на них двоих: темноволосый, с квадратной челюстью и определённо, определённо маскулинный. Возможно, Элайджа думает о том же. Его улыбка становится застенчивой, он откидывается на спинку кресла. — Ты не должен выглядеть таким шокированным, — говорит он. — Тебе, правда, неуютно из-за них? — Я их ненавижу. — Они — дело всей моей жизни. Гэвин качает головой. — Я ненавижу их, — опять говорит он. — Они ужасны, они… — Безграничны. Есть что-то в том, как Элайджа это произносит. Этот пониженный тон. Подтекст за слоями и слоями безобидной научной речи. Скрытый под чудесами открытий. Гэвин отводит взгляд. Хмурится. Он пялится вниз, на ковер. На ступни Элайджи в носках. — Значит, ты с ними трахаешься. Элайджа смеется. Уродливо морщит нос, совершенно бессознательно фыркает. Честно говоря, между ними никогда не было напускного. — Господи. Это то, о чём ты беспокоишься? Иисусе, Гэв. Старое прозвище. Которое он не слышал и не использовал, наверное, со средней школы. Даже дольше. С тех пор, как он начал чувствовать эту ползущую, проникающую, раскалённую добела тесноту всякий раз, когда смотрел на Элайджу. — Не надо… — Не надо что? — Я, правда, не хочу об этом знать. Я просто пришел сюда, чтобы… Чтобы что? Ответы с каждым разом становятся все более расплывчатыми. Начнем с того, что они изношены, в них больше дыр, чем сюжета. Жалоба на то или это. Что-то о переломных моментах. Деление клетки, сестринские нуклеотиды и идентичная структура, и боже, боже, боже, Гэвин хотел, чтобы это был он. В тот момент, когда он увидел, как у брата задрожали бёдра, сбившись с ритма от удивления, Гэвин больше всего на свете хотел… — Я должен идти. — Ты всегда сбегаешь. Ты не такой трус, Гэв. Просто, блять, поговори со мной. Гэвин закусывает губу. Элайджа не сдвинулся с кресла. Всё ещё сидит. Пальцы впиваются в подлокотник. Маленькие потемневшие пятна пота. Потому что они никогда особенно не отличались друг от друга. Пальцы Гэвина поджались в ботинках, своды стоп болели от напряжения. В дверном проеме, через который вышла другая Хлоя, появилась ещё одна. У неё в руках поднос. Бутылка белого вина и два бокала, уже наполненные. Гэвин хватает их, прежде чем она успевает пересечь комнату. Он выпивает их, один за другим. Глотает слишком быстро для такого вина. Алкоголь, его пьянящий, бурлящий поток, длится всего секунду. — Ты можешь оставить поднос, Хлоя, — говорит Элайджа. — Можешь выпить с ним. Я ухожу, — отвечает Гэвин. Даже не удостоив андроида взглядом. Свирепо смотрит на своего брата. — Пьяный за рулем — не очень хорошо для полицейского. — Мне не нужно, чтобы ты указывал, как делать мою работу. — Ты так переживаешь о том, что тебя заменят…. — Меня не заменят ебучей машиной, — шипит Гэвин. И прежде чем успевает остановить себя, говорит: — Не снова. Вот. Вот он. Разговор об этом. Брови Элайджи делают то, в чём Гэвин узнает собственные привычки. Одна изгибается, другая приподнимается. В их изгибе читается вопрос. Вопрос, на который у Гэвина есть ответ, но он не может заставить себя его произнести. Он так и не смог принять это, не до конца. Они двигаются в ту же секунду. Гэвин разворачивается на каблуках, когда Элайджа встаёт. Пальцы Элайджи обхватывают его запястье, и отступление Гэвина фактически остановлено. — О чём ты говоришь? — Спрашивает Элайджа. — Ни о чём. Забей. Я ухожу. — Гэвин… — Просто перестань болтать. — Нет. Я не…не заменяю тебя. Ты — моя семья. Хлои, они…машины. Полезные, прекрасные машины, ладно? Это то, что ты хотел услышать? Нет. — Это не… — Гэвин замолчал. Он бесполезно тянет руку. Немного скользкая хватка Элайджи. Его пальцы такие крепкие и уверенные. Они оба вспотели. Нервничают. Гэвин сглатывает. — Проблема не в них, Элайджа. — Тогда в чём? — Ты же у нас настоящий гений, да? Почему ты сам не разберёшься? — Гэв. — Дай мне уйти, Элайджа. Гэвин снова тщетно пытается вырваться. Грёбанный коп, и даже применив силу, не может вырваться из хватки своего брата-нерда. Слишком равны силы. Он подходит ближе, надеясь вывести Элайджу из равновесия. Их колени сталкиваются. Пальцы Гэвина вжимаются в грудь Элайджи, зарываясь в его рубашку. Не по плану, не по плану, не совсем. Чистое отклонение от плана, то, чего хочет Гэвин и чего хочет он. Акцент там, где его быть не должно. Ему нельзя этого хотеть. Элайджа смотрит ему в лицо. Губа зажата между зубами. Одна нога согнута в носке, чтобы удержать равновесие. Устойчивый вес. В том, как они запутались друг в друге, есть своя наука. Куча метафор для их жизни вплоть до этого самого чёртова момента. И они могли бы поговорить об этом, могли бы, но вместо этого Гэвин прижимается ближе. В любом случае, он всегда был больше склонен к действию, чем к разговорам. В этом большая разница между ними. Теоретик и практик. Элайджа успевает сделать вдох, и Гэвин видит, как двигается его кадык. Гэвин чувствует, как прерывается его дыхание, и они целуются. Точнее, Гэвин целует Элайджу. Целует своего грёбанного брата. Прижимается своими целомудренными и твёрдыми губами ко рту Элайджи. Рука на груди Элайджи не просто поддерживает, а толкает, тянет ткань в свою хватку, чтобы лучше прижать их друг к другу. Что-то щёлкает. Туманно. Губы Элайджи приоткрываются под натиском Гэвина, и Гэвин чувствует вкус пьянящего красного вина, которое тот пил, когда Гэвин пришёл. Более крепкое, чем белое вино, которое пил Гэвин, с дубовым привкусом, более насыщенное. Бесит. Гэвин прерывает поцелуй, и Элайджа стонет. Его пальцы находят дорогу к плечам Гэвина и крепко сжимают их. Вместе. Они одного роста; Элайдже кажется, что найти губы Гэвина — проще простого. Но вместо этого Гэвин запрокидывает голову. Избегает контакта. Закрывает глаза, пока образ покрасневших от поцелуя губ брата не исчезает в кромешной тьме. — Что ты, блять, творишь? — Говорит он. Лицемер, потому что это он поцеловал, он начал это дерьмо. Не смог оставить эту срань в покое. Элайджа хмурится. — Может я и гений, Гэв, но и ты не идиот. Не думал, что ты…что ты когда-нибудь…ты не знаешь, как долго я этого хотел. Пальцы Гэвина опускаются, чтобы обхватить и сжать бедро Элайджи. Сжать и сдавить мышцу достаточно сильно, чтобы почувствовать под ней кость. — Ты мог бы создать ещё одного меня. Много таких как я. Ты мог бы получить это, когда захочешь, — говорит Гэвин. Он хочет, чтобы это прозвучало зло, вызывающе, но получается мягко, слегка растерянно. Элайджа щурится. — Я не заменю тебя. Проклятье, я думал, мы это уже обсудили. Помимо ужаса от осознания того, что он застал своего брата за тем, что тот насилует машину, Гэвин почти не помнит подробностей того разговора. Он помнит андроида позади них, бесполезного, выполнившего свою задачу, с проводами, торчащими из открытого порта в его животе, как кишки. Вялый маленький фаллоимитатор, свисающий с его бёдер. Он помнит лицо Элайджи, покрытое розовыми пятнами румянца. Помнит, как Элайджа произносил слова: «Это не так уж важно, понимаешь?» — Ты намеренно сделал его настолько похожим на меня? — спрашивает Гэвин, когда брат всё ещё держит его за плечи. — Тогда, когда я… это было похоже на меня. На нас. Это было… Элайджа сглатывает. — В то время это казалось не таким извращённым. Ты никогда не поднимал эту тему, я думал, тебе стыдно. Стыдно за меня. Гэвин прокручивает в голове это признание. Все эти годы его враждебность и холодность воспринимались как проблема Элайджи, а не как ревность Гэвина. И это ревность, как бы ни ранило, ни кололо, ни дразнило это слово. Это грёбаная ревность. Что андроид может получить то, в чём Гэвин отказал себе ради приличий. Он должен извиниться, он это чувствует. Должен сказать, что сожалеет о своём поведении. Гэвин не извиняется. Вместо этого он снова притягивает Элайджу ближе. Во второй раз поцелуй получается более страстным. Небрежным в том смысле, в каком Гэвин никогда бы не подумал об Элайдже. Собранный, богатый, высокомерный Элайджа. Гений. Проталкивается языком в рот брата, полный энтузиазма и слюны. Это довольно отвратительно. И волнующе. Элайджа отводит их обоих назад, опускает свой вес, и оба падают на освободившееся кресло. Гэвин оказывается сверху, обхватив бёдрами талию Элайджи. Это не очень удобно, дорогая кожа скрипит под их весом. Колени Гэвина упираются в подлокотники. Но боже, боже, блять, он не может заставить себя беспокоиться. Это похоже на чёртово крушение, на крах; Гэвин сжимает в кулак одну руку, чтобы ухватиться за волосы Элайджи, в то время как остальная часть его «я» уносится потоком. От него не остаётся ничего, кроме сильного ощущения губ Элайджи на своих губах, щекотки от стильно подстриженных волос Элайджи на его ладони. Член Элайджи, зажатый в его брюках со складками, трётся о член Гэвина. Плотная ткань джинсов слишком сильно сдавливает промежность. Митоз, чистое деление. Идентичны во многих отношениях. Руки Гэвина не дрожат, когда он вытаскивает член Элайджи. Он немного удивлён своей выдержке. Пульс учащается, так сильно, что удивительно, как он не замечает дрожи в запястье. Элайджа издаёт отчаянный стон, когда Гэвин прикасается к нему; хватка такая уверенная и крепкая, как будто это обычное дело, как будто это ничего не значит. Элайджа ахает и стонет и произносит имя Гэвина. — Гэв, — говорит он. — О, чёрт, Гэвин. Это бессвязно, искажённо и умоляюще. Пальцы Гэвина двигаются быстрее, и припев — «Гэвин, пожалуйста, Гэв, Боже» — ускоряется. Машина не могла дать Элайдже этого. Гэвин даёт. Тёплое чувство от этого откровения зарождается в животе Гэвина. Оно скручивается там вместе с его пульсирующим возбуждением. Гэвин снова хватает брата за дурацкую чёлку, прижимает их губы друг к другу, проглатывая своё имя, когда оно срывается с губ Элайджи. Их члены скользят друг по другу. Гэвин истекает влагой на них обоих; предэякулят Элайджи смешивается с его собственным, непристойно блестящим. Гэвин мычит, выдыхает в рот Элайджи, уставившись вниз, туда, где они трахаются, слишком увлечённый этим, чтобы продолжать поцелуй, просто вдыхая эту непристойность. Они оба слишком быстро пришли в себя. Край пропасти несётся на них с головокружительной скоростью. Потому что они никогда не были такими уж разными. Ладонь Гэвина потеет на головке Элайджи. Ладонь Элайджи потеет на бёдрах Гэвина, обтянутых джинсами. Они оба кончают за десять грёбаных минут. Но Элайджа первым. По крайней мере, у Гэвина есть эта ниточка, за которую можно ухватиться. Голова Элайджи запрокидывается, его горло сжимается, когда он ещё раз неразборчиво выдает имя Гэвина. Кресло скрипит от его внезапной сильной дрожи, которая прорывается сквозь оргазм, как спазм, дёргаясь, толкаясь и разрываясь по швам. — Блять, — выдает Гэвин, моргая и глядя на беспорядок. — Охуеть, Элай… А потом он тоже кончает. Пачкает рубашку Элайджи и свои чёртовы джинсы. Покрывает их обоих. Оргазм застилает всё вокруг, наполняет его голову ревущими, бесконечными помехами. Гэвин не знает, сколько времени ему требуется, чтобы прийти в себя, но когда он моргает, руки Элайджи гладят его по бокам. Его куртка сброшена, по обнажённым рукам бегут мурашки. Элайджа проводит пальцами и по ним, ощущая дрожь кожи. — Ты в порядке? — Спрашивает Элайджа. — Нормально. — Уверен? — Да. Элайджа дышит ему в затылок. Его грудь вздымается под рубашкой. Он расстегнул ещё несколько пуговиц, и рубашка распахнулась сильнее, чем раньше. Гэвин прикасается к смятой ткани, загибает её край между пальцами. — Ты хочешь… — начинает говорить Элайджа. Замолкает. Он краснеет. Это странно. Мило в каком-то смысле, который Гэвину не хочется анализировать. — Ты хочешь лечь со мной в постель? — спрашивает Элайджа. Голос тихий и неуверенный. Здесь нет науки, за которой можно было бы спрятаться. Больше никаких оправданий, прикрытых красивой оболочкой технической болтовни. Это они вдвоём. Такие же открытые и честные, какими они всегда были друг с другом. Гэвин закрывает глаза. В нижней части его живота и прямо над членом — липкая, отвратительная грязь. Он сглатывает. — Да, — говорит он. — Я хочу. Они встают. Мышцы Гэвина ноют от облегчения, когда он наконец-то может расслабиться после неудобной позы, в которой он сидел. Кресло, кажется, вздыхает под ними, освободившись от их веса. Гэвин замечает следы от коленей на коже и лениво размышляет, как долго они будут держаться. Он отворачивается, ухмыляясь про себя. «Хлоя» не сдвинулась с места. Она неподвижно стоит там, где была, когда Гэвин взял у неё вино. Поднос всё ещё лежит у неё на ладони. Красивое женское лицо бесстрастно. Эти блядские оленьи глаза смотрят на Гэвина, и ему не нужно гадать, что она видела. Видела всё это чёртово представление. — Пиздецки жутко, — говорит Гэвин. В основном самому себе. Локоть Элайджи касается его бедра. Его волосы взъерошены, абсолютно растрёпаны. Он выглядит как грех. Как секс. — Может, немного, — соглашается он. Потому что они никогда особо не отличались друг от друга.