Мёртвые не говорят

- Знаешь, у меня, конечно, всегда было подозрение, что моё существование привносит в твою жизнь хоть какие-то краски, но чтобы настолько? Ты не думал, не знаю, хотя бы попытаться превратить это в подобие нормального дома? Потому что, ну, если ты не заметил, твоя жилплощадь больше напоминает бездушную коробку. Макс даже бровью не ведёт, когда слышит её приглушённый голос через весь дом. Снимает верхнюю одежду и обувь, на чистом автопилоте доходит до кухни и ставит чайник. Какое-то время просто стоит на месте, намеренно не поворачиваясь в её сторону, и думает о том, что дымить прямо в помещении, наверное, всё-таки не стоит, но потом плюет и закуривает. Была чашка - стала пепельница. Больно велика разница. Оливия сидит за столом, согнув ноги под каким-то пугающе неестественным углом, — абсолютно таким же, каким он был и до всего этого ужаса, ещё при жизни, — и продолжает осуждать его безликий интерьер: - Плакатики бы хоть повесил, или, не знаю, цветок купил. Только лучше искусственный. А то, зная тебя, обычный долго не проживёт, — она улыбается на последней фразе, как-то отстраненно пробегаясь взглядом по его лицу. Зубы у неё в крови. Макс вздрагивает - то ли от этой жуткой улыбки, то ли от смысла сказанного. Не имеет значения, на самом деле. Он рвано вдыхает, трёт пальцами переносицу и жмурится до боли, до белых кругов под веками, надеясь, что это всё наконец закончится. Где-то на плите булькает и закипает вода. - Оливия, зачем ты это делаешь? Почему ты ещё здесь? Она перестаёт улыбаться и смотрит на него абсолютно пустыми глазами, пока кровь, текущая у неё из горла, продолжает планомерно заливать пол. - А куда мне ещё идти? Когда Макс открывает глаза под оглушающий свист чайника, кроме него в доме никого нет.

***

В общем-то, дело вот в чём. Оливия умерла. На это указывало всё - от её недельного отсутствия и ничего не выражающего лица, до вспоротых вен и раны поперёк горла. В этом, в целом, не было ничего нового - к её смерти невозможно было привыкнуть, и каждый раз Макса выворачивало на изнанку, как в первый, но ощущения, как минимум, были знакомыми. Но он смотрит на неё, и внутри всё замирает от ужаса. Потому что Оливия умерла. И осталась. Дело в том, что она умерла, а потом вернулась, — совсем немножечко переломанной. И это Оливия и одновременно с тем не она - нет больше нежности и сочувствия, не осталось энергии, только клокочущий смех и кровь, бесконечно заливающая всё пространство вокруг. Оливия, которая упорно избегает разговоров о своей смерти, и когда он мягко спрашивает, что же произошло, она выглядит зло и растерянно. Она умерла, — упрямо не говорит, где и как, как бы он не выпытывал, — Оливия смотрит сквозь него, беспомощно сводя брови к переносице, а когда Макс в очередной раз спрашивает, что с ней случилось, пытаясь коснуться, она даёт его рукам пройти сквозь, и в её горле зарождается звук, — наполовину скулеж, наполовину крик, смешанный с хрипом и свистом, и он настолько же человеческий, насколько и нет. Она сжимает в руках переломанную гитару с такой силой, что гриф трещит, струны беспомощно лопаются, скручиваясь, и с неё капает. С её горла и рук капает тоже - кровь течёт с новой силой, заливая стол, собираясь в лужу на полу, пропитывая ковёр, который она сама же когда-то и положила, добирается до батареи, и она не помнит, не может вспомнить. Есть лишь её перерезанное горло и знание о том, что она умерла в одиночестве. До того как она появилась посреди его кухни, Макс не знал, что её жизнь оборвалась. Предполагал, конечно, но до сих пор глупо надеялся, что на этот раз обошлось - он продолжал искать, и оплакать её ещё не успел. Потому что за бесконечное число временных линий, которые они пережили, в нём выработалась эта пугающая, отвратительная привычка, эта губящая вера в чудо, держащаяся ровно до того момента, пока он не найдёт её тело. Или то, что от него осталось. Его горе заканчивается, не успев начаться, лишь для того, чтобы навалиться снова, раскрываясь с другой стороны. Когда Макс видит её в первый раз, стоящей посреди кухни, как ни в чём не бывало, всё внутри него скручивается с такой силой, что его выворачивает. Когда он видит её сейчас, он лишь устало вздыхает, но тело всё равно пробирает дрожь, хоть он уже и должен был бы привыкнуть. Он смотрит на её улыбку, кровавую, искажённую и злую, и всё внутри него содрогается. Видеть её такой - несправедливо и больно, и он никогда не привыкнет к этому. - Ты только посмотри, да у тебя тут уже целая лужа на полу, — Оливия сидит на столе, скрестив ноги, в руках у неё гитара, а голос и лицо не выражают абсолютно ничего, — Ах да, точно! Это же я. Я же умерла! - она смеётся, захлёбываясь в крови, снова радостная и весёлая, и берёт мажорный аккорд, но струны порваны, так что звучит расстроено и фальшиво. Макс будто бы хочет отвернуться, пытается отвести взгляд от этого жуткого перфоманса, но не может. Мёртвой он видел её уже бесчисленное количество раз. Такой - никогда. И, откровенно говоря, ощущалось это в сто раз хуже, чем если бы он в очередной раз наткнулся на её труп.

***

Постепенно он приспосабливается. Не примиряется, конечно, но как-то свыкается с тем, что теперь его действительность выглядит так. Просто ещё одна временная линия, в которой любовь всей его жизни умерла, но почему-то осталась. Просто очередная злая насмешка судьбы. Подумаешь, с кем не бывает. Как будто он ещё недостаточно настрадался. Оливия почти всегда рядом - комментирует каждое его действие, играет на расстроенной гитаре, заливает пол кровью и булькающе смеётся. Обычно она просто ошивается около него и язвит, как делала это и раньше, иногда просто молчит - либо сверлит его взглядом, либо не смотрит вообще. Иногда, когда ей становится скучно, она пропадает. Но, в большинстве своём, она всегда где-то неподалёку. Большую часть времени она совершенно непохожа на ту, кем была раньше, будто бы тень себя прошлой, но есть моменты, когда Макс снова видит её - в том, как она ухмыляется одними уголками губ и невесомо проводит пальцами по его бровям; в её привычке складываться в три погибели в доселе неизвестные человечеству фигуры и формы. В долгих, понимающих взглядах, от которых на языке - горько. Иногда это как будто всё та же Оливия, только зубы и руки у неё в крови, и кровь льется у неё из горла и заливает пол рядом, и она умерла и осталась. А иногда она превращается в его кошмар наяву, от которого не избавиться, потому что нельзя проснуться. Макс смотрит на красную лужу, которая постепенно подбирается к ногам, и его тошнит. - Я постоянно испытываю, как умирала, ты знаешь? Чувствую, как мне перерезают горло раз за разом, — в голосе нет даже намёка на интонацию, как будто она зачитывает отрывок из научной статьи, а не говорит о том, как её жестоко и несправедливо убили. Макс вскидывает голову и отчаянно цепляется за неё взглядом, не надеется на ответ, но почему-то всё равно спрашивает: - Тогда почему ты ещё здесь? Почему не уйдешь? Оливия улыбается - не одной из тех злых улыбок, которыми она одаривает его теперь постоянно, а устало, почти обречённо: - Ты меня не отпускаешь. Он застывает. Вот так просто. Просто из-за того, что он никак не может её отпустить, Оливия осталась к нему привязанной, застряла между жизнью и смертью. Потому что, видимо, судьбе недостаточно всех тех мучений, через которые их уже протащило. Просто Оливия в очередной раз умерла из-за него. И осталась из-за него тоже. Всё просто.

***

На самом деле, Макс даже не уверен, что видит её. Скорее, наоборот - он почти полностью убеждён, что всё происходящее - бред его больного рассудка, последняя попытка несчастного разума сгладить углы и спасти от полного сумасшествия. Хотя бы ту часть психики, которую спасти ещё можно. Получается, откровенно говоря, паршиво, но он не жалуется. Оливия говорила с ним (а иногда и просто рассуждала вслух, даже не обращаясь к нему напрямую, как будто это он здесь привидение, а не она), постоянно мельтешила перед глазами, иногда даже касалась, когда её немилость сменялась расположением, но это не значило ровным счётом ничего. Не было никаких гарантий, реальных подтверждений того, что она правда здесь, и вполне вероятно, что со стороны выглядело так, словно Макс трогает воздух и говорит с пустотой. Оливия могла взаимодействовать с предметами, передвигать их и даже бить, с определенной периодичностью пачкала бурыми разводами мебель и заливала красными лужами пол. Только вот когда она пропадала, все её действия аннулировались, а любые следы присутствия исчезали. И это только больше убеждало Макса в собственном помешательстве. Может, Оливия вообще ещё не умерла, но его мозг создал настолько убедительную картинку, что он поверил. А может и умерла, поди разбери. Поэтому он даже толком не знает, зачем он просит Сясь прийти. Наверное, лишь для того, чтобы убедиться в правоте своей версии - в его воображении она просто пришла бы к нему домой, явившись по первому зову, посетовала бы на то, что все вещи снова валяются, да и сам он выглядит так, будто не спал уже несколько лет, а потом спокойненько бы прошла сквозь Оливию в сторону кухни, игнорируя красные лужи и следы собственных ног на полу. И ему даже в голову не пришло рассмотреть вариант, в котором Сясь, например, Оливию увидит. Потому что, ну - это же бред. - Нет, правда, Максимка, я всё понимаю, но нельзя же так себя мучить! В конце концов, чтобы ты там не хотел мне показать, это могло и подождать хотя бы несколько часов! На тебе же совсем лица нет! - Перестань, — выходит грубо и резко, и Сясь обиженно замолкает, но Макс не реагирует - от головной боли в ушах звенит, он не помнит, когда спал нормально в последний раз, в конце концов, он просто устал - у него сейчас нет сил пререкаться. Сясь ещё какое-то время молчит, насупившись, но потом примиряюще выдыхает: - Ладно, как скажешь. В любом случае, что у тебя там такого важного, на что мне нужно взглянуть? С кухни начинают доноситься гитарные переборы. - Ого, у тебя что, гости? Поверить не могу, неужели ты наконец научился складывать слова в предложения и завёл себе друзей! - Оливия смеётся и, кажется, принимается опять мучить свой инструмент, но Макс даже ухом не ведёт. Привык уже. Только Сясь почему-то фыркает и широко улыбается, и это заставляет его напрячься. - О! Так вот оно что! Оливия вернулась? - В смысле? Она снова фыркает, закатывая глаза в своей полу шутливой манере, и уходит на кухню. А затем Макс слышит крик. Оливия, как обычно, сидит на столе, скрестив ноги - в руках потрескавшаяся гитара с порванными струнами, вокруг лужа крови, а из пореза на шее течёт без остановки. Сясь смотрит на неё в ужасе. - Максим, что-... Как это, ведь-... Она же-... Макс неверяще смотрит сначала на одну, потому на вторую - Сясь буквально не сводит глаз со стола и, видимо, находится на грани истерики. Оливия загнанным зверем глядит на неё в ответ. Какого хрена. - Ты что, тоже её видишь? - В каком смысле “тоже”?! Конечно я её вижу, что ты такое говоришь вообще!!! Оливия, как это-... Как это вообще возможно?! Господи, твоя шея... Оливия растерянно касается пальцами пореза на горле, прикрывая его, и переводит взгляд на кровавую лужу на столе. Другая её рука сжимает гитарный гриф так, что он начинает трещать. - Извини, я не хотела пугать, я просто не знала-... Я не-... Извини. Когда Макс моргает, на столе уже никого нет, и кухня снова идеально чистая, а Сясь, кажется, всё-таки начинает задыхаться. Что ж, видимо, с ума он ещё не сошёл. Просто блеск.

***

Оливии неуютно. Она не помнит, что такое уют, но знает, что она его не испытывает. Она вообще ничего не помнит, потому что по статусу не положено - мёртвые не умеют. Они не помнят, не знают, не ходят и не говорят. А ещё не играют на переломанной гитаре, не смеются над своими же шутками и не пачкают всё вокруг бурыми пятнами. Оливия сидит на кровати, скрестив ноги, и душит в себе желание уйти, давится им вместе с кровью, потому что её попросили остаться. Сясь смотрит на неё с какой-то мягкой решимостью, и что-то забытое пробуждается в ней от этого взгляда, что-то настолько далёкое и человеческое, что хочется вырвать себе нутро. Она что-то говорит, держит за перебинтованную руку (потому что ей это позволено, как можно ей не позволить), легко качает головой, но Оливия не реагирует - вместо этого прислушивается к себе, копается, пытается что-то вычленить и понять. Рядом с ней сделать это почему-то легче - шум в голове затихает, и вместо постоянного потока эмоций остаётся только печаль. - Почему ты до сих пор здесь? Тебе ведь самой тяжело, я же вижу. Сясь продолжает смотреть, задерживается взглядом на её вспоротом горле, - оттуда теперь едва капает, — и Оливия отворачивается, растерянно проводит пальцами по бинтам, и они пропитываются кровью. Ей не хочется говорить, потому что сказать - значит напугать её, такую добрую и хорошую, а ей не хочется совершенно. Но если продолжать молчать, то Сясь продолжит смотреть. Она знает этот взгляд и не знает одновременно, и ей от этого хочется скрыться и убежать, лишь бы она так не смотрела, почему она смотрит? Оливия теряется в этой тоске, в её и своей, и ей хочется просто пропасть, исчезнуть, потому что на неё это давит, и ей грустно, почему ей грустно? - Оливия? Ты меня слышишь? Оливия. Так её зовут. Так они её называют, и это имя для них что-то значит, оно значит что-то и для неё, но она не знает, что именно. Она знает всё и ничего, знает этих людей и не знает, как не знает себя саму, как её зовут? Кто она? Она Оливия. Она умерла и осталась. - Макс говорил, что ты-... Ты чувствуешь свою смерть, и это звучит очень больно, и я-... Мы хотим помочь, понимаешь? Но мы не можем этого сделать, если ты не захочешь. Она высвобождает ладонь и меняет позицию, прижимает колени к себе. Ей не хочется говорить, ей вообще ничего не хочется, потому что мёртвые не умеют хотеть. Но она здесь, она не дышит и всё равно задыхается, и если она не скажет, то Сясь продолжит смотреть. - Сначала было холодно, но потом стало теплее, потому что кровь полилась из горла. Там пахло хвоей. - Но что именно произошло? Как ты умерла? Оливия неуловимо поводит плечом: она всё теперь делает так - неуловимо, наполовину, в отрыве от света. Её речь звучит пусто, а слова не имеют веса. Мир забыл её, и мир вталкивает её обратно. - В одиночестве.

***

- Ты какая-то тихая, — Макс не спрашивает, но констатирует, и Оливия переводит на него взгляд - голова опять заполняется шумом, а в запястьях начинает чесаться, и она разрывается между желанием обнять его и вцепиться ему в лицо, — Всё нормально? Ничего не нормально. Она мёртвая, она умерла, её не должно здесь быть, но она здесь, и они стоят, как ни в чём не бывало, пока она истекает кровью, и он спрашивает, всё ли нормально, как будто её ответ что-то изменит, как будто происходящее сейчас вообще попадает под рамки "нормального". Оливия видит его взгляд, полный нежности и тоски, и в ней что-то щёлкает: - Прекрати, Господи, прекрати это, ты сам-то хоть видишь, что ты творишь? Перестань делать вид, что не знаешь, нет никакого другого выхода, тебе нужно меня отпустить! Хотя, о чем это я, ты же никогда не признаешь, что это твоя вина, нет, — она видит, как его дёргает от её слов, и ей хочется зайтись ядовитым смехом так же сильно, как и мягко погладить его по щеке, и её выворачивает от этой двойственности, но с ним всегда так - она одно сплошное противоречие, здесь настолько же, насколько и нет, и это разрывает её на части, — Неужели ты не видишь, неужели не понимаешь, что мне больно!!! Я чувствую это каждую секунду, ощущаю, как мне перерезают горло снова, и снова, и снова, и снова, и лишь потому, что ты не хочешь меня отпустить!!! Оливию всю перекашивает от этой искрящей и пылающей злости, но у Макса такой болезненный и затравленный взгляд, что у неё внутри что-то надламывается - она любит и презирает его, она скучает по нему и жаждет, чтоб он исчез. Она так его ненавидит, что это рвёт с неё кожу, — потому что он лучшее, что случалось с ней в этой жизни, и он же её проклятье, он - мягкий взгляд, он - едкие слова, и они всё и никто друг для друга. Оливия трясёт его - с силой и яростью, и с неё льется-капает кровь, и Макс выглядит настолько загнанно и уязвимо, что её переламывает. - Прекрати это, блять, перестань меня здесь держать, отпусти меня, просто дай мне уйти, ДАЙ МНЕ НАКОНЕЦ УМЕРЕТЬ!!! Она толкает его, и Макс безвольно отшатывается, пока она захлёбывается в своём крике и размазывает по лицу слёзы и кровь, потому что этого всего слишком много, потому что ей вскрыли глотку и она перестала существовать, но она всё ещё здесь. И когда Макс касается её дрожащей рукой с такой осторожностью, словно она может рассыпаться, её передёргивает от нежности и отвращения, и это больше, чем она может вынести. Его пальцы проходят насквозь, и уже через секунду в комнате больше никого нет.

***

- Вау, мы прям как на свидании. Макс слышит призрачный смех за спиной, но когда оборачивается, там уже никого нет. Она не появлялась с тех пор, как... В общем, просто долго не появлялась. Он знал, что Оливия не ушла, потому что всё равно замечал её - вспышки зелёных прядей, скучающее выражение лица, холодные пальцы в основании его шеи. Но она не говорила с ним, не сидела, закинув ноги на стол, и он мог уловить её лишь в редкие моменты несдержанных реплик. - Это всё, конечно, невероятно романтично, но всё-таки, что мы тут делаем? - она стоит сбоку от него, как ни в чём не бывало, и с неподдельным интересом изучает паука, ползущего по стволу ели. В самом деле, как будто это он с ней в молчанку играл. - Ищем зацепку. Только не мы, а я. Ты просто ошиваешься рядом и вставляешь неуместные комментарии, и-... Где ты была вообще? - Немного сочувствия мёртвому, будьте так любезны, — она закатывает глаза, и возвращается к изучению насекомых и им подобных, — Подумаешь, пропала ненадолго. Макс ещё раз оглядывает местность, стараясь не обращать внимание на нарастающее раздражение, и снова вздыхает. Наверное, он и правда просто хватается за соломинку, теряет время в пустую, но что ещё делать, если это единственная подсказка, которая у него есть? Он пытался уже столько раз, значит, попытается снова. Ему не сложно. Подумаешь, просто в очередной раз увидит её труп. Ничего такого, с чем он бы уже не сталкивался. - Даже если ты, допустим, найдешь моё тело, что дальше-то? Положишь меня в гроб, похоронишь, а потом отпоешь, чтобы я упокоилась с миром? Знаешь же, что не сработает, — Оливия словно озвучивает его мысли, и Макса от этого передёргивает - от части от того, что он не знает, попадает она случайно или же копается в нём, ища не озвученное. Наверное, она и это умеет. Уверенности у него нет. - Ты говорила, что пахло хвоей. Ещё какие-то наставления будут, или ты продолжишь дальше партизанить? - Слушай, раз уж ты решил погулять по лесу и подышать свежим воздухом, то я не против, тебе в принципе полезно, но будь добр, не надо вот этого вот твоего опроса среди молодёжи. Сдохла и сдохла, чего бубнить-то. Как будто бы в первый раз, — она, кажется, хочет сказать что-то ещё, но прерывается, резко дёргая головой в сторону, прямо противоположную той, которой они пришли. Макс замирает, когда до него доходит смысл последнего предложения, но спросить не успевает - до него доносится шуршание, подозрительно похожее на шаги. - Ох, ну конечно, сука, а как иначе? В первую же вылазку, в первом же, блять, лесу, обязательно нужно было оказаться именно тебе. Бинго, полный джекпот! - он закатывает глаза и сдерживает желание хлопнуть себя по лицу, потому что вообще не стоило ожидать чего-то другого, — удача, как всегда, на его стороне, — и просто трёт пальцами переносицу. Брайн презрительно сверлит его глазами несколько секунд, а затем переводит взгляд на Оливию, и в его выражении что-то незримо меняется. - Что вы тут делаете? У Макса нет сил на прямую конфронтацию, но всё равно тянет сказать, что это не его собачье дело, хочется просто плюнуть на всё, и будь что будет, только Оливия его опережает - кладёт ладонь ему на плечо, отодвигая чуть в сторону, и скалится. - Ничего такого, чем тебе стоило бы интересоваться, котёнок. Прогулялись немного под звуки природы, птичек послушали, поймали дзен, так сказать. Жаль, конечно, что ты разрушил нам всю атмосферу, но не переживай, мы всё равно уже уходим. - Это же из-за него, правда? То, что с тобой случилось. Он тебя погубит - сама же видишь, что происходит. - Блять, знаешь, очень жаль, что эти блестяшки тебе лёгкое не проткнули - тогда бы ты хотя бы заткнулся, — Брайн молчит, фиксируясь взглядом на её вспоротой шее, его зрачки бегают, и Макс давит в себе желание проломить ему череп. Оливия безэмоционально сверлит его глазами, — Макс замечает, как её рана раскрывается ещё больше и его передёргивает, — а затем вдруг улыбается, и изо рта у неё начинает течь кровь. - Превосходный анализ, но я думала, ты копнешь глубже. Не принимай близко к сердцу, малыш, но ты - последний человек, чьи советы мне хотелось бы слышать. Пойдём, нам всё равно тут не шибко рады. Он не сразу понимает, что всё это время Оливия незаметно увеличивала расстояние между ними, оттесняя его всё дальше, и это наводит на некоторые мысли, причем не самого приятного характера, но спросить обо всём он успеет. Потому что делать здесь, по крайней мере теперь, действительно нечего. Только вот Брайна, кажется, такой расклад не устраивает. - Неужели ты не понимаешь, что он - первопричина всего, через что ты проходишь? Я же просто хочу помочь, — он поспешно сокращает всё то расстояние между ними, что успело выстроиться (он улыбается ей так приторно, что Максу хочется блевануть) и пытается взять Оливию за руку, а потом неверяще застывает, потому что ладонь проходит насквозь, — Что, но-... Он же-... Оливия скалится - мерзко и неприятно, и из горла у неё хлещет так, что заливает опавшую хвою вокруг. - А я, кажется, не просила у тебя покровительства. Как видишь, меня и так всё устраивает. Или ты думаешь, что я буду принимать помощь от человека вроде тебя? Чтобы что? Чтобы просидеть в твоем доме взаперти, пока не сойду с ума? Я бы сказала, что в твоём случае это, скорее, до конца моих дней, но, как видишь, тут я взяла на себя смелость и немного пошла на опережение. Или, может, чтобы узнать поподробнее о твоём, хах, особом рецепте? Брайн отшатывается. Оливия сверлит его глазами ещё несколько мгновений и улыбается ему, прежде чем мягко подтолкнуть Макса рукой - в сторону тропы: - Мы уходим. И даже не думай за нами пойти.

***

- Выглядишь ужасно сосредоточенно. Ну или просто ужасно, — она наклоняется через его плечо, роняя красные капли, — Не поделишься мыслями? Макс отсутствующим взглядом пробегается по её горлу и жмёт плечами. Такой ответ, кажется, ей по душе не приходится - она кладёт голову ему на плечо и требовательно сверлит глазами линию челюсти. - Я ведь могу узнать и сама. - Можешь, — он чувствует, как футболка пропитывается кровью там, где её касается чужая шея, и безразлично поводит свободным плечом. Оливия рассматривает его ещё несколько долгих секунд и её лицо как-то незаметно разглаживается. - Могу. Но не буду. Вес с плеча пропадает, но остаётся в правой руке примиряющим грузом. За спиной раздаются гитарные переборы - Макс закрывает глаза, вслушивается в мелодию, но определить ничего конкретного не выходит. Что-то переменилось в ней. После её резких слов и их встречи с Брайном в ней как будто перестроилась какая-то часть - он не понимал, какая конкретно, но не заметить всё равно было трудно. Конечно, она всё ещё комментировала каждое его движение, язвила, заливала пол красным и им же захлебывалась, но как-то меньше в ней стало резкости и отчаянной злости. Макс ловил себя на том, что всё чащё видит её, по-настоящему. Она всё ещё не была той Оливией, да и не станет ей, скорей всего, уже никогда, — по крайней мере в таком состоянии, — потому что чёрт его знает, как там у неё всё работает, но она как-то... Смягчилась. Больше говорила о чём-то совсем отвлечённом, чаще его касалась, улыбалась одними губами, не показывая зубов. Смотрела - так, как смотрят на что-то важное и родное, но уже тебе не принадлежащее. Как будто бы приняла свою участь. Макс не может сказать, хорошо это или плохо. Как и не знает, как эта перемена отражается в нём самом. - Эй, не спи! Я тебе тут, считай, приватный концерт устраиваю, мог бы хоть ради приличия сделать вид, что тебе интересно. - О, я польщён. Словами не передать благодарности, которую я испытываю, ведь это - такая честь, — он хмыкает и открывает глаза, поворачиваясь в её сторону, — И чем тебе так стол приглянулся, я не пойму. В конце концов, я за ним ем, а ты на него прям с ногами. - Ой, не говнись, а. Видела я, как ты ешь, тебя даже недельный пельмень с пола устроит, — Оливия закатывает глаза и резко глушит целые струны - гитара издаёт короткий и жалобный звук, — Слушай, а чего ты не сказал мне, что тебя эта жертва горного музея сожрать успела? - Знаешь, как-то к слову не пришлось, да и мы с тобой в той временной линии не-... - он начинает отвечать будто на автомате, не особо фиксируя смысл вопроса, но затем запинается, когда до него доходит, о чём они говорят, — Стой, ты-... Оливия не отвечает - улыбается, впервые за долгое время открыто. Зубы у неё в крови. Макса прошибает холодным потом. - Ты знаешь, — и всё резко встаёт на свои места - комментарии, звучащие словно привет из прошлого, поведение рядом с Брайном, чёрт, да даже её слова о том, что умирает она не впервые, — Как много ты знаешь? - Всё. Ничего. Достаточно. Малая цена за то, чтобы умереть и остаться навсегда, — Оливия по-птичьи наклоняет голову, — он моргает, — и она уже сидит рядом. Забирается на диван с ногами, что-то насвистывает себе под нос, и устраивается спиной на его плече, пока Макс продолжает сверлить взглядом стол, на котором она сидела секунду назад. Ведь, на самом-то деле, по большому счёту это ничего не меняет. Он смотрит на то, как Оливия сползает головой к нему на колено, продолжая свистеть, и чувствует, как джинсы моментально пропитываются горячей влагой. Мёртвая и живая, живая и мёртвая. Вот кто она. Тень в углу комнаты. Зелёная вспышка и красные лужи. Ухмылка, исчезающая, как только её увидишь. У неё изо рта вырывается бульканье, насмешки и ехидные фразочки. Она умерла и осталась, и ей от этого больно. - Есть другой вариант. Другой путь, — Оливия проводит пальцами по его лицу, почти не касаясь, только самыми кончиками, и Макс прикрывает глаза, на мгновение позволяя себе представить, что она правда здесь. Минутная слабость перед тем, как начать по новой. Как выдох перед прыжком. - Нет другого пути, — он судорожно выдыхает, когда она дотрагивается до его щеки всей ладонью, — Мне жаль. - Я знаю. Он открывает глаза - вес с колена исчез, но продолжает приятно тяжелить руку. Макс переводит на неё взгляд. В комнате больше никого нет. Глухо щёлкает предохранитель.