Параллель

      В моменты, когда голову заполняют самые ужасные и порой совсем глупые мысли, Лололошку спасал Джон. Неважно чем: острыми, бьющими прямо в сердце словами или особенной «поддержкой» — такой поддержкой, которая запомнилась Лололошке. Но, несмотря на, вроде как, улучшающееся его психическое состояние благодаря, как ни странно, и галлюцинациям Джона, и Лайе, с каждым разом становилось хуже: моменты слабости стали перерастать в панические атаки и истерики, а идеи о том, что всё бесполезно, и он приносит только проблемы становились всё крепче и логичнее, конечно только по мнению самого Ло.       Лололошка каждый раз думал о том, что скажет Джон, если узнает об этом: посмеётся, возможно просто промолчит или даже разозлится, ссылаясь на то, что его параллельная версия такая никчёмная. Но Первый чаще всего старался об этом не думать. Он в принципе старался меньше думать: мысли стали приходить до такой степени мрачные и страшные, что убегать от них становилось просто необходимым, иначе всё станет напрасным: Ло не выдержит.       Каждый раз, когда надежда в его груди угасала до критической точки — ещё немного и та не разгорится вновь — Лололошка не мог не чувствовать необыкновенную боль в спине; та казалась ему даже утешающей, но в это же время очень разгневанной: она ругала его, но заботилась, будто беспокоясь.       И эта боль отрезвляла, в этом был самый ужас: Лололошка сам не понял в какой момент стал от неё зависим. Успокоиться без неё теперь не представлялось возможным: он локти кусал, пытаясь сопротивляться навязчивому желанию не дожидаться её, а причинить самому. Стоит ли говорить о том, что его попытки ни к чему не привели? Что, несмотря на весь свой стыд за следы от самоповреждений, скрывать их (а точнее своё состояние) не удавалось? Что с каждым разом он заходил всё дальше? Эта боль, на удивление, доносилась не только до него.       Джон, сжимая ручку в дрожащих руках, рассматривая собственную доску, подвешенную на стену, нервно прикусывал губу, ощущая несильные покалывания в спине. Мерзкое ощущение беспомощности не давало подняться грудной клетке: Джон мог лишь рвано вздохнуть.       Джону от этой боли становилось лишь хуже: никакого отрезвления и спокойствия он, конечно же, не испытывал.       А тело окутывал леденящий страх, как только он чувствовал чьё-то эфемерное присутствие в помещении; любой звук становился слишком громким во внезапно наступившей тишине. Джон боялся обернуться, он знал, что там увидит: от этого становилось лишь хуже.       За его спиной стоял Лололошка. Совершенно не его и совершенно другой, но совершенно нужный. Харрис только тяжело сглотнул, не понимая, как смог довести себя до такого состояния, что начал видеть галлюцинации.       Джон сейчас чувствовал нечто иное и отличное от нежной пелены, преследовавшей его после первого слияния с Ло: он почти сразу смекнул, что теплое нечто внутри — энергия Лололошки. Но теперь с каждым днём, проведённым поодаль, становилось тревожнее, а та более не согревала: теперь морозила пальцы ног, заставляя осознать, что эту лёгкую теплоту он ощущал именно от эмоциональной близости с Лололошкой. JDH был уверен, что сам Ло даже не догадывался, что между ними уже возникла такая прочная связь. Эта мнимая нежность стала для него слишком привычной и слишком родной, поэтому, перестав её ощущать так, как раньше, Харрис изрядно занервничал. Главным здесь было то, что не сразу невидимая и нежная ласка превратилась в тяжесть на сердце. Происходило это не постепенно, скорее рывками и волнами, но Джон и без этого всё понял: его ощущения сменились на чуждые не из-за далёкого расстояния, другого времени или чего-то ещё — причиной этому было что-то, что случилось с Лололошкой. И именно это осознание не давало его душе успокоиться: это чувство принадлежало Ло.       Чувство, дерущее его изнутри, приносящее леденеющею тоску и полыхающее раздражение, пульсирующую боль в висках и спине, усталость по всему телу и какое-то всепоглощающее уныние. Это заставляло его сгибаться пополам: невыносимо плохо, хоть ничего и не болит до такой степени, чтоб причинить ему достаточный дискомфорт. Вспоминая его, Джон кусает губы. Ему не хватает его, ему не хватает Ло. Даже та едва ощутимая теплота, возникшая в самом начале их совместного пути, сейчас бы успокоила его: он, по крайней мере, знал бы, что с его Лололошкой всё в порядке, что тот жив и действительно находится где-то здесь, пускай и в другом времени. Харрис считает это глупым, но даже если эта нежность мелькает в районе его искры на секунду, он облегчённо вздыхает. Надежда сейчас нужна ему как никогда…       Но самыми страшными моментами до сих пор являлись те, когда он совсем переставал чувствовать эту малую крупицу Ло. Пустота в душе съедала в нём всё. С каждым разом он смотрел на свои труды всё более и более раздражённо: вдруг он не успеет? Вдруг в следующий раз та частичка Ло не разгорится вновь? Вдруг с его Ло произойдёт что-то такое, о чём он боится подумать? На доске раскинулись расчёты, графики, теории, различные чертежи, но… Но всё это ощущалось таким бесполезным… Не потому что одна идея найти Ло — глупость, а потому что искать подобным образом — идиотизм. Харрис это знает, но поделать ничего не может… Он не знает что делать. Тот самый Джон Дейви Харрис и не знает! От этого он чувствовал себя до невозможности жалко…       Одна лишь фотография в углу доски давала стимул не сдаваться. Это Райя её сюда повесила, когда вспоминала минувшие деньки. Лололошка здесь был совершенно другим, да и рядом с ним находились чуждые Джону люди… Но факт был фактом: Лололошка был, и обязательно будет ещё. Джон этого добьётся.       Он не успокоится пока не увидит перед собой своего Ло, настоящего, а не ужасающую тень в темном углу комнаты, которая только и может доводить его до белого колена.       — Мы знаем, что ты чувствуешь. Ты заслужил эту боль. Ты заслужил мою боль.       — Умолкни… — Харрис сжал кулак: его невероятно раздражал этот Лололошка. Сначала его бесило нахальное поведение этой галлюцинации, а после то, что она права. Как минимум так стал считать сам Джон.       — Как ты мог допустить это?       — Замолчи, я говорю, замолчи, — устало мотая головой, пытаясь отвязаться от голоса, который исходил прямиком из его головы, Джон вздрагивает. В горле у него скопился ком горечи: стало тяжело дышать.       — Мне больно, Джон…       Харрис нервно поджимает губы, кусая их до самой крови, лишь бы прийти в себя. Но, даже несмотря на это, тишину прорезал тихий всхлип. Джон дрожащей рукой потянулся к своим волосам, сжимая те настолько сильно, что, кажется, ещё немного, и он благополучно останется с их клочком в ладонях. Второй рукой он опирается о стол, склоняясь над ним.       В мыслях каша, а ноги немеют; стоять становится слишком тяжело, но Джон заставляет себя держать равновесие: он ещё не заслужил отдыха. Выдохнет, когда вернёт Лололошку, а пока…       Привёл в сознание гулкий звук: по щеке стекла слеза и капнула с подбородка на стол. Харрис резко вдохнул, пытаясь успокоиться: нельзя, нельзя расклеиваться! У него нет на это времени…       — И это твоя вина.       Джон со вздохом падает на пол, обеими руками хватаясь за свою чёлку, проводя ладонями по своим глазам. Воздух в легких внезапно кончается, а давление тишины увеличивается в трое. Плечи задрожали, когда он снова ощутил холодок, пробежавший по его позвоночнику. Не решаясь поднять взгляд, он сжимается. Джон уже знал, кто перед ним стоит: потрёпанные ботинки и волокущийся по полу подранный голубой плащ говорили сами за себя.       — Джон…       Джон жмурится: всё это — не реально! Это не Лололошка!       — Джон, за что ты так со мной?       Это не Лололошка! Не Лололошка!       — Джон, не оставляй меня…       Это не Лололошка! Не Лололошка! Не Лололошка! Не Лололошка! Не Лололошка! Не Лололошка! Не Лололошка!       — Джон, пожалуйста!       Это не… Лололошка нервозно хватает кончающийся воздух, глубоко и рвано вдыхая. Он, сжав футболку в районе сердца, ощутил насколько бешено оно сейчас бьётся. Парень стал растерянно оглядываться по помещению, лихорадочно выискивая кое-кого глазами.       Но Джона не было: ни в этом бункере, ни в этой линии.       Его просто нет.