Пепел и дождь

Дин Винчестер, недавно отметивший свое семнадцатилетие, стоял на крыше высокого здания, опираясь на холодные перила лестницы. Острота ночного воздуха обжигала лицо, но он продолжал стоять, как будто ждал чего-то — может, знака, а может, самого конца. В его пальцах тлела тридцать восьмая сигарета за всю его жизнь. Она давно потеряла какой-либо вкус, но не стала менее необходимой. Дин прикрыл глаза, поднося сигарету к губам. Медленно, почти церемонно он сделал затяжку, и легкие наполнились горьким, едким дымом. Никотин обжег горло, проникая внутрь, как яд, и оседая где-то глубоко. Он задержал дыхание, позволяя яду заполнить пустоту в груди, а затем резко выдохнул. Густой серый дым вырвался из его рта, словно душа, разбавленная в смоге, растворяясь в воздухе. Каждый выдох приносил краткий миг облегчения, но тут же возвращался гнет. Едкий запах табака проникал в его одежду, обвивал его, как туман, и оставлял горький осадок на языке. Сигарета уже почти догорела, оставляя лишь обугленный фильтр и горький осадок на его пальцах. Он вновь вдохнул прохладный ночной воздух, как будто пытался очистить себя от яда, но этот воздух показался ещё горше. Винчестер продолжил стоять на краю крыши, задумчиво глядя в темноту города под собой. Мысли о смерти, которые всегда кружили вокруг, сегодня звучали громче, стали ощутимее. Что будет там, после последнего вдоха? Бесконечная пустота, как ночь перед ним? Или что-то иное, что-то страшное, неведомое? Он не верил ни в рай, ни в ад, но эта пустота манила, обещая хоть какой-то ответ на вопросы, которые у него всегда были. Сигарета догорела, и он бросил окурок в темноту. Легкое шипение и он тут же закурил новую, почти механически, еще сильнее опираясь на перила, словно собираясь сделать шаг вперед. Он был почти над пропастью, но это казалось неважным. На мгновение показалось, что это правильный конец. И вдруг... что-то холодное коснулось его локтя, прервав этот бездумный отрыв от реальности. Он обернулся и увидел незнакомого парня. Ярко-голубые глаза, как ледяные озера под светом луны, встретились с его взглядом, словно заглядывая прямо в душу. Мягкий и немного задумчивый взгляд проникал в самую глубину, и Дин почувствовал, как что-то странное вспыхнуло в груди, на мгновение оттесняя тяжесть, с которой он жил. Это было как-то необъяснимо, как лёгкое тепло среди ледяного воздуха. Парень, казалось, видел в нем что-то большее, чем сам Дин когда-либо видел в себе. Его взгляд был проникновенен и немного упрям, словно он не собирался отступать. Дин странно посмотрел на него, с лёгким напряжением, будто стараясь понять, что это вообще за человек и как он здесь оказался. — Тебе че надо? — прохрипел он с вызовом, чувствуя, как странное чувство разливается внутри. Незнакомец, не отворачиваясь, сдержанно ответил: — Чтобы ты жил. — В его голосе звучала такая простая, но твердая уверенность, словно не было никаких сомнений в том, что именно этого он хочет. Глаза парня все еще удерживали его, и Дин чувствовал, как уходит вся мрачность момента, а остается нечто теплое и неожиданное. Дин тяжело вздохнул, и в этом вздохе пронеслось нечто большее, чем просто воздух, заполняющий легкие. В этом взгляде, этом коротком столкновении с парнем, было что-то, что пробрало до самого сердца, сломало холодный барьер, который он так долго возводил. Ощущение тепла и странной ясности наполнило его — как будто в этом голубоглазом незнакомце было заключено что-то важное, что Дин долго искал, даже не осознавая этого. Парень продолжал удерживать его за локоть, мягко, но решительно, не позволяя вновь погрузиться в ту мглу, от которой Дин привык убегать. Дин, переведя дух, потянулся к карману и достал из мятой пачки сигарет оставшиеся четыре. Пачка почти пуста, как и он сам. Он взглянул на сигарету, затем протянул ее парню, глядя с легким вызовом. — На, кури, — сказал Дин, пытаясь скрыть за этим предложением свои смешанные чувства. Парень нахмурился, его взгляд стал еще глубже, как будто он пытался прочесть между строк что-то важное. Медленно покачав головой, он ответил мягко, но с одной стороны твердо: — Я не курю. И ты не кури. Дин, немного ошарашенный, усмехнулся и попытался выдернуть локоть из руки парня, но тот всё еще держал его, не позволяя уйти. Дин бросил на него вызывающий взгляд, словно проверяя, как далеко может зайти в этом странном взаимодействии. — Ну, покури со мной в последние несколько раз. Буду благодарен. Парень чуть сильнее нахмурился, явно сопротивляясь идее, но в итоге с небольшой долей недовольства взял предложенную сигарету. Дин довольно усмехнулся, кладя сигарету в губы незнакомца и зажигая её. Его рука на миг задержалась у лица парня, и это движение, хоть и простое, вызвало дрожь, словно тронул что-то сакральное. Они оба сделали затяжку одновременно, дым медленно вырвался из их губ, перемешиваясь в воздухе, превращаясь в нечто общее. В этом небольшом облаке дыма, их дыхания, растворялись одиночество и мрак, которыми они были окружены. Когда парень наконец разжимает пальцы и отпускает локоть, Дин словно сбрасывает груз, от которого и не знал, что так устал. Он делает долгий выдох, вместе с дымом, отпуская остатки напряжения. Затем медленно, почти осторожно, как будто земля могла внезапно уйти из-под ног, он садится на холодный бетон крыши. Оседает рядом с железными перилами, чувствуя, как холод под ним и ночной воздух обволакивают его, возвращая в реальность. Сигарета продолжает тлеть, и Дин делает новую затяжку, позволяя никотину разойтись по телу, пусть и мнимо успокаивая. Незнакомец опускается рядом, его движения плавные, почти бесшумные, как будто он — часть ночи. Он берет затяжку, выпуская дым так медленно и плавно, что тот словно лениво кружится перед ним, перед тем как раствориться в темном воздухе. Между ними повисает тишина, но странно — она не давит и не напрягает. Дин чувствует её как нечто близкое, почти уютное, а потом вдруг начинает смеяться, тихо и непринужденно. Этот смех вырывается сам собой, может быть от облегчения, а может быть от того, что рядом с ним есть кто-то, кто просто сидит рядом, без требований, без осуждения. Он поднимает взгляд на парнишку и спрашивает, пытаясь выудить хотя бы какую-то информацию о человеке, который, кажется, нарушил его покой так необычно и вместе с тем естественно. — Тебя как хоть зовут? — произносит он, голос чуть хрипит, но в этом вопросе звучит легкий интерес, которого он сам, возможно, не ожидал. Парень поворачивает голову, его голубые глаза кажутся ещё ярче на фоне ночной тьмы. В этом взгляде нет ни капли напряжения — только спокойное понимание. — Кастиэль, — отвечает он, и его голос звучит глубоко и мягко, словно это имя имеет особое значение, сокровенное и полное какой-то внутренней силы. Дин на секунду замирает, словно пытаясь уловить скрытый смысл. Он чуть приподнимает брови, удивление мелькает в глазах, и усмешка снова пробивается на губы. — Ого, как ангела, что ли? — шутливо бросает он, словно проверяя, как Кастиэль отреагирует. Но, на удивление, в душе он действительно чувствует, что это имя подходит парню рядом с ним — человеку, который вдруг пришел на крышу и просто держит его за руку, не отпуская. Кастиэль, не отводя взгляда, отвечает так же спокойно, но его глаза, чуть прищуренные, будто проникают в самую суть Дина. — Да, как ангела, — произносит он так, словно подтверждает неоспоримую истину. И Дин на секунду ощущает себя так, будто стоит перед кем-то невероятно важным, кто знает о нем все. Ему становится жарко от этого взгляда, так прямого и открытого, что скрывать что-то кажется просто глупым. Он, словно подшучивая над самим собой, отводит взгляд, а затем, чтобы сбросить напряжение, выбрасывает окурок в сторону, наблюдая, как маленькая искра мерцает в ночи и исчезает. Кастиэль, ничего не говоря, повторяет за ним, его движения отдают почти неосознанной синхронностью, словно их с самого начала связывало нечто общее. Дин оборачивается к нему, всё ещё ощущая что-то мягкое и странно доверительное. — Ну, значит буду называть тебя Касом. А я — Дин, кстати, — произнёс Дин. п Прозвище слетает с его губ как-то естественно, словно он сам всегда знал, что именно так и должен был назвать этого человека. В голосе появляется тёплый оттенок, не то что в их первой реплике. Кас отвечает не словом, а мягкой, чуть приподнятой улыбкой, которая на миг осветила его лицо, а затем спокойно протягивает руку для рукопожатия. Его взгляд — по-прежнему теплый и чуть изучающий, будто он с искренним любопытством пытается понять каждую деталь Дина. — Приятно познакомиться, Дин, — говорит он, и в этих словах слышится какая-то невероятная уверенность и доброта, от которых в груди Дина становится легче, будто давно искомый кусочек встал на свое место. Рука Дина ложится в ладонь Каса, и на миг кажется, что прикосновение что-то значительное, важное. Дин почувствовал, как его лицо невольно расплылось в лёгкой улыбке, когда Кастиэль, наконец, сдержанно протянул ему руку. Это простое, но неожиданно трогательное движение вызвало в нем нечто теплое, что-то, от чего хотелось вдруг забыть обо всем и просто задержаться в этом мгновении. Дин едва успел открыть рот, чтобы произнести ответные слова, как ощутил холодное прикосновение капли дождя на лбу. Через несколько секунд дождь усилился, словно ночное небо решило пролить на них всю накопившуюся грусть. Он чувствовал, как мелкие капли струились по лицу, размывая остатки дымного облака и гасили тлеющий огонек его сигареты. Он выдохнул с лёгким раздражением — не то чтобы он ненавидел дождь, вовсе нет, дождь часто приносил ему странное успокоение, почти как утешение. Но не сейчас, не когда его пальцы сжали влажную, бесконечно дорогую сигарету, которая вдруг стала почти непригодной для затяжек. Дин невольно посмотрел на Кастиэля, удивляясь, как тот воспринимает непогоду. Тот спокойно поднял голову, позволяя дождю свободно стекать по лицу, словно природа не беспокоила его, а просто принимала. И в этот момент, глядя на то, как капли собираются на его скулах и плавно сливаются с изгибом губ, Дин вдруг осознал, насколько красив Кастиэль в своем спокойствии. Этот профиль — сильный, одухотворенный — пробудил в Дине что-то, что он не мог ни назвать, ни признать, но не мог и отвести глаз. Он смотрел так долго, что Кастиэль уловил его взгляд и повернул голову, вновь встречая его глаза. На этот раз между ними словно возникла незримая нить, тянущая их друг к другу. В этом взгляде было что-то большее, чем простое любопытство — что-то, что проникало в самую суть его души, словно виделось без слов то, что он скрывал так долго. От этого взгляда у Дина вдруг сжалось сердце, зашлось болью и смятением, и в то же время — необъяснимым облегчением. Он тихо, почти шепотом, решился спросить то, что давно тяготило его мысли, с неуловимой тревогой и надеждой в голосе: — Почему ты хочешь, чтобы я жил? Кастиэль на мгновение замер, словно этот вопрос пробудил в нем что-то глубоко личное. Его взгляд задержался на губах Дина, и он будто хотел произнести что-то, но пауза затянулась, и от этого его ответ показался ещё более значительным. — Потому что, — его голос прозвучал тихо, мягко, и в этой мягкости чувствовалась глубокая сила. — Я увидел, как ты стоишь на краю этого здания, словно нет причины идти дальше. А я, почему-то, на мгновение нашел свой смысл в тебя. Слова Кастиэля пронзили Дина, словно лезвие, оставляя в душе теплоту, горечь и что-то едва ощутимое — надежду. Он чувствовал, как его сердце забилось быстрее, как будто эти простые слова дали ему возможность дышать вновь, хотя бы на секунду. Его замешательство, его страхи и боль внезапно показались ему чем-то значимым, что он мог позволить себе чувствовать, не скрывая. Он молчал, не зная, что сказать, пораженный тем, насколько прост и одновременно честен был этот ответ. Спустя короткую, но насыщенную паузу, Дин, собравшись с мыслями, снова посмотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное. — А ты не хочешь жить? — его голос прозвучал чуть громче, и в этом вопросе было больше, чем он изначально вложил. Это было отражение его собственного страха — страха быть никем, страха, что никто не поймет его боль. Кастиэль, чуть кивнув, посмотрел на него, его лицо было спокойно, но глаза светились пониманием. Он знал этот страх. Он знал, каково это — чувствовать себя ненужным. — Жить хотят все, — сказал он с теплотой, но с оттенком твёрдости, словно эти слова были его собственным внутренним кредо. — Мы не хотим жить, когда проблемы становятся слишком тяжелыми, когда они заслоняют всё вокруг. Но… я хочу жить. Даже несмотря на все сложности и боль. Дин вдруг почувствовал, как эта простая истина проникает в него, растапливая холод, что сковывал его душу. Он улыбнулся — немного смущённо, немного неловко, но с искренним уважением и благодарностью за то, что кто-то решился произнести вслух то, что он сам не мог принять. Медленно, как будто по интуиции, он подвинулся ближе к Кастиэлю, оставляя между ними только воздух, наполненный дождем и их дыханием. — А что если я не хочу жить вообще? — едва слышно прошептал он, опуская взгляд, чувствуя, как боль поднимается снова, как угли в костре, оставленные гореть на всю ночь. Кастиэль смотрел на него внимательно, но теперь в его взгляде появилось что-то новое, что-то теплое и глубоко личное. Он не говорил, но в глазах Дин увидел тень печали и понимания. Кастиэль словно понимал его так, как не понимал никто, и в то же время… готов был нести эту боль вместе с ним, без вопросов, без попыток изменить его или убедить. И в этом взгляде — спокойном, тёплом, уверенном — было больше силы и поддержки, чем в любом из слов, что Дин слышал прежде — Но я не хочу, чтобы ты умирал, — тихо произнёс Кастиэль, не отводя взгляда от Дина, и в этих словах было столько спокойной уверенности, что на мгновение они будто стирали все сомнения. Дин отвернулся, чувствуя, как внутри поднялась волна горечи и едва сдерживаемых слёз. Он не был слабым, он знал это, но сейчас, под давлением того, что разрывалось у него в душе, слёзы вдруг показались чем-то вполне естественным, необходимым. Ведь за этот короткий миг, за эти редкие, но истинные слова Кастиэль стал кем-то особенным, кем-то, кто смог проникнуть в самые потаённые уголки его души. Он не знал, откуда взялась эта привязанность, но ощущал её как нечто необъяснимое, мощное. Как будто Кастиэль был тем, кто мог не только понять, но и принять его, таким, какой он есть, со всеми теми болями, которые давно прятались под внешней грубостью и дерзостью. Но ведь он решил умереть. Это решение, казалось, было сделано давно, и всё остальное не имело значения. Однако сейчас, в присутствии Кастиэля, это решение не давало того спокойствия, что было раньше. Он вновь обернулся к нему, уловив, как Кастиэль пристально смотрит ему в глаза, словно пытается заглянуть в самую суть его боли. Дин заметил, что его губы пересохли от сигареты, от чего тот казался особенно уязвимым и каким-то… бесконечно человечным. Дин слабым, чуть грустным вздохом улыбнулся и, чтобы отогнать тяжёлые мысли, нащупал в кармане свою пачку сигарет. Он раскрыл её, и перед глазами остались лишь две сигареты. Всего две. Этот факт словно наложил печать на их разговор, напоминая, что что-то подходит к концу. Он почувствовал, как вновь накатывают страхи и темные мысли, и попытался скрыть их за привычной ухмылкой, протягивая сигарету Кастиэлю. Кастиэль взглянул на него с мягким укором, взял его руку и, наклонившись ближе, тихо сказал: — Я же сказал, не кури. И я больше не буду. В этом тоне была уверенность, словно он считал, что даже такое простое действие может изменить что-то внутри. Дин усмехнулся, упрямо зажав одну сигарету в зубах, а вторую с легким, почти провокационным жестом вложил в губы Кастиэля. — В последний раз, Кас. В последний, — сказал он, почти прошептав последние слова, словно делясь тем, что так давно мучило его в одиночестве. Кастиэль вздохнул, на мгновение закрыл глаза, как будто позволяя себе поддаться этому моменту. И в этот короткий миг Дин успел зажечь обе сигареты. С первой затяжкой он понял, что это чувство — это курение, наполненное чем-то новым, неуловимым — казалось совершенно другим, более личным, глубоким, чем любой раз прежде. Кастиэль, сидящий рядом, казался почти нереальным в свете редких огоньков зажигалки, но, несмотря на это, был невероятно живым, до боли настоящим. Кастиэль выдыхал медленно, изящно, и тонкие, плотные струйки дыма кружились перед его лицом, соединяясь с дымом Дина. Кастиэль курил как-то слишком спокойно, даже красиво, и каждый его выдох был наполнен какой-то значимостью, словно он вплетал в эти секунды всё то, что хотел передать Дину без слов. И в этот момент Дин понял, что не хочет терять эту связь. Ему было тяжело, невыносимо, но он вдруг ощутил, что эта тяжесть уходит, растворяется вместе с дымом. Кастиэль словно забирал её, оставляя после себя что-то невыразимо светлое и тихое. Дин смотрел на него и знал: это был не просто случайный знакомый. Это был кто-то, ради кого, возможно, стоило остаться. Но что-то не так. Они молча докуривали последние сигареты, стоя под дождём, глядя в ночь. В каждой затяжке Дин ощущал что-то горькое и прощальное, как будто с каждым выдохом прощался с ещё одной частью себя. Сигарета догорела до фильтра, оставляя во рту едкий вкус, но он сжимал её, будто не хотел отпустить, как не хотел бы отпустить что-то, что придавало его жизни хоть какую-то ясность. Дин поднялся, чувствуя холод, который вдруг пронзил всё его тело. Пальцы дрожали, будто тело знало больше, чем разум, тело знало, что скоро наступит конец. Он чувствовал тепло рядом с собой — тепло Кастиэля, который встал рядом. И Дин не мог не приблизиться, не мог оставить это тепло позади. Они были так близко, что ему казалось, что дыхание Каса станет его собственным, и, несмотря на всё, он отчаянно не хотел его отпускать. Дин медленно наклонился ближе, так, что их губы почти касались. У Кастиэля губы были сухими и тёплыми, а его собственные — красными и влажными, словно на них отразились все его невыраженные чувства. Он закрыл глаза и поцеловал его, вложив в этот поцелуй всю свою боль, свою усталость, своё желание найти хоть что-то живое и настоящее. Кас не отпрянул, не сдержался. Наоборот, он ответил, пытаясь разделить это чувство, словно это был единственный способ помочь Дину не пасть в темноту. Но ничто уже не могло удержать его. Тёплая слеза обожгла его щёку — одна, может, две, но с этой горячей влагой наконец вылилась его боль. Он разорвал поцелуй, глядя на Кастиэля, но не выдержал и, словно спасаясь от всего, обнял его, прижался всем телом, зарывшись лицом в плечо. Он чувствовал, как тот обнял его в ответ — крепко, как будто знал, что Дину нужно это прикосновение, и понимал его боль, не требуя объяснений. Казалось, это было не удержать. Дин ощутил, как они оба медленно наклонялись вперёд, боками касаясь холодных перил. Он знал, что дальше их ждёт пустота, но что-то в этом моменте казалось неизбежным и даже правильным, как будто они потеряют друг друга вместе и это будет единственный верный способ не потерять себя. В тот момент, когда Дин и Кастиэль потеряли всё, они оба знали, что их смерть не будет случайной. Она не будет яркой, не будет трогательной. Это будет тихий момент, когда два человека, потерявшие смысл и огонь, просто сливаются в единую тёмную пустоту. Всё случилось так быстро, что они почти не успели понять. Когда перила лестницы подали первый сигнал слабости, Дин почувствовал, как они оба начали терять равновесие. Он даже не успел сказать ни слова, просто поддался этому ощущению. Как будто сама смерть поднимала их на крыло, без боли, без крика. Просто спокойный, глубокий вздох, и шаг в пустоту. Кастиэль был рядом, он был рядом в этот момент — не как спаситель, не как ангел, а как тот, кто не мог спасти даже себя. И это было не страшно. Дин не испытывал страха в этот момент. Он был с Касом. И в его смерти, в их смерти не было одиночества. Всё, что он когда-либо искал, оказалось в этом мгновении. Они падали. Их тела двигались в воздухе, но всё вокруг вдруг затихло. Звезды, дождь, этот вечер — всё стало неважным. Неважным, потому что они оба потеряли своё будущее, потеряли всё, к чему стремились. Смерть была странно мягкой. Она не была ударом, не была чем-то жестоким или разрушающим. Она была просто освобождением — освобождением от всего. Слышен был только их дыхание, в котором было больше, чем просто воздух. Были чувства, которые не могли быть выражены словами. Слишком много боли. Слишком много пустоты. Но в этом мгновении, пока они падали, было что-то, что делало их смерть настоящей — не забытым, не бессмысленным, а полным значением. Они оба ощущали, как исчезает всё, что осталось позади. Последняя мысль, последний взгляд, последний момент — всё это было их. Вместе. И эта смерть стала их завершением, их единственным смыслом. Когда они достигли дна, когда всё, что было до этого, ушло в небытие, было ощущение, что они наконец-то нашли ту тишину, которую искали всю жизнь. И, конечно же, ровно 41-выкуренная сигарета Дина Винчестера.