клубничный кардиган

      Минхо знает, что у него, возможно, проблемы.       Но его это мало волнует.       В смысле, да, наверное, это ухудшает качество его жизни… Во всяком случае, так говорят другие. Он ходит в один и тот же магазин уже несколько лет подряд, и его знают в лицо; покупает кофе ровно в шесть вечера в одной и той же кофейне рядом с домом, и иногда ему достаются бесплатные булочки, которые хозяин заведения, исполняющий одновременно и роль бариста, вручает ему завернутыми в хрустящую бумагу; он редко выходит из дома, да и друзей у него особо нет, но… Он не страдает.       Минхо листает ленты социальных сетей, задумчиво поджимая губы, грызёт ноготь на большом пальце, чувствуя противный привкус прозрачного лака (чанова идея избавить его от дурной привычки успехом не завершилась), и смотрит на счастливые лица других людей, которые выкладывают свои фото и подписывают их броскими фразами вроде «это лучший день в моей жизни!», а затем блокирует телефон и отбрасывает его в сторону подушек, заставляя Суни проснуться и сонно поднять голову.       — Прости, малыш, — Минхо вздыхает. — Спи дальше, больше не буду тебя беспокоить.       Он встаёт с кровати, стараясь не задеть снова задремавшего кота, и плетётся к шкафу. Выход в социум — что-то вроде квеста, где он использует несколько слоёв защиты: сначала футболка, обычная, белая, без каких-либо принтов и обязательно оверсайз, чтобы чувствовать себя комфортно, сверху — пушистый кардиган, немного кривой, если присмотреться, но Минхо вязал его сам, старательно собирая петлю за петлёй в узор из нежно-розовых клубничек на лимонно-жёлтом фоне, затем — джинсы с вместительными карманами, чтобы поместился телефон и ключи от квартиры, и как завершение — очки в роговой оправе, слишком громоздкие, но это и хорошо, потому что за ними Минхо словно бы может спрятаться.       На часах почти шесть вечера, а это значит, что пора спуститься за кофе и, возможно, зайти в пекарню на углу, но Минхо не уверен; он не чувствует себя достаточно хорошо для того, чтобы взаимодействовать с людьми слишком долгое время, так что он подумает об этом, когда спустится вниз.       Подошва новых кроссовок сталкивается со ступеньками с тихим, едва слышным скрипом, и Минхо считает пролёты. Они живут на пятом, и он почти никогда не пользуется лифтом, чтобы спуститься; на самом деле, нахождение в металлической коробке пугает его, и он хочет ограничить время в ней до минимума. На улице — тепло, и он вдыхает тёплый, пропитанный солнцем воздух, поправляя очки, а затем медленно идёт в сторону кофейни, стараясь не зацикливаться на чужих голосах вокруг, смехе и возгласах, потому что тревога всегда наступает внезапно, и кто знает, что послужит триггером в этот раз.       — Здравствуйте, — он здоровается, даже не до конца войдя в помещение, ожидая услышать знакомый голос, но натыкается на тишину, и лишь тогда поднимает взгляд, чтобы встретиться с абсолютно неизвестным ему парнем, который стоит за стойкой, глядя на него с улыбкой.       Сердце бьётся быстрее. Минхо сглатывает, осматриваясь по сторонам, пытаясь понять, почему всё не так, как он привык (в голову приходит мысль о том, что он, может быть, ошибся, и перепутал двери, но она уходит так же быстро, как и появилась — он не совсем идиот).       Что ж.       Кажется, ни в какую пекарню он не пойдёт, потому что лимит его возможностей будет исчерпан прямо здесь и сейчас.       — Мне, пожалуйста, латте.       Парень за стойкой кивает, как-то заторможенно отрываясь от его разглядывания, и улыбается снова, а затем…       А затем он начинает говорить, и Минхо в одной секунде от того, чтобы сойти с ума, потому что говорит он быстро, сбивчиво, предлагает альтернативное молоко и, не получив ответа, начинает рассуждать о пользе обычного, а потом — Минхо сейчас умрёт, Боже — задаёт ему какие-то вопросы и…       Он сбегает. Бросает на стойку наличку и сбегает, хлопая дверью, так и не дождавшись кофе, потому что сердце бьётся уже где-то в горле, а ладони потеют, и Минхо ненавидит всё это, ненавидит себя, ненавидит этот день и всё вокруг, а особенно — свою тупую тревожность.       Он такой никчёмный.       О ежедневном кофе в шесть вечера можно позабыть, как и о походе в пекарню. Минхо поднимается наверх, игнорируя лифт, и весь вечер сидит в своей комнате; не выходит даже тогда, когда Чан возвращается домой и зовёт ужинать, и даже тогда, когда он же осторожно стучит в дверь, заглядывая в комнату и находя Минхо завёрнутым в ком из одеял, садится рядом и обнимает. Молча, без каких-либо слов, попыток получить объяснения и прочее, просто даёт возможность почувствовать тепло, и Минхо утыкается носом ему куда-то в бок, жалея, что не существует какой-нибудь волшебной кнопки, благодаря которой можно избавиться от всех проблем.

***

      Болтливого парня зовут Джисон. Минхо узнаёт об этом от Чана, который заглядывает в кофейню по пути с работы, чтобы взять для друга латте, которого его несправедливо лишили, и рассказывает ему, что Джисон, на самом деле, не такой уж и плохой. Точнее, вообще не плохой. Очень энергичный, сверх меры болтливый, но совсем не плохой.       И Минхо решает дать всему этому второй шанс.       Он нервно теребит рукава кардигана, пока стоит в очереди, состоящей из него самого и какой-то женщины, возмутительно долго выбирающей напиток. Это сопровождается её размышлениями вслух о том, что раньше не было всех этих замудрённых названий и всё было более, чем понятно, и вопросами о составе каждого из напитков, на которые Джисон (Минхо незаметно разглядывает его, отмечая, что он симпатичный) отвечает с улыбкой, но до того натянутой, что кажется, ещё немного, — и его лицо просто треснет.       Это немного, но веселит.       И как будто бы сближает.       Минхо много думает о причинах своей тревоги; иногда, когда сна ни в одном глазу, он лежит в темноте своей комнаты, почёсывая пушистый бок Суни, и пытается отыскать в своей памяти момент, когда всё стало вот так: слишком сложно для того, чтобы он мог это выносить со спокойствием и уверенностью.       Он помнит себя в детстве. Маленького и как будто бы совсем крошечного, в саду у бабушки, где росли вишни; прозрачно-красный, кисло-сладкий сок стекал по пальцам, пока Минхо сидел в тени деревьев, наблюдая за сбором урожая, и слизывал липкую сладость с кожи, щурясь от солнца, вкуса и невозможно огромного мира вокруг. Это тёплые, мягкие, согревающие воспоминания; они пропитаны светом и маленькими искристыми пылинками, кружащимися в воздухе в круговороте странного танца, и, возвращаясь к ним, он чувствует себя чуть лучше.       В какой-то момент воспоминания искажаются и дают трещину. Ну как будто бы плёнку с тем самым кадром, который разглядываешь на свету, неаккуратно порвали, и он остался безнадёжно испорченным, с кривыми, острыми краями. Вишнёвый сад и липкий сок на пальцах уплывают куда-то далеко, освобождая место для тёмного чулана, в котором Минхо прятался от ссор: там было тесно, затхло пахло не до конца просушенными тряпками для мытья полов, но безопасно, потому что хлипкая по сути своей дверь крошечного закутка для бытового хлама отделяла его от войны, в которой нет конца и края. Родители ссорились до хрипоты, а затем дёргали его в разные стороны, не физически, но ментально, пиная друг другу, как футбольный мяч.       Это твой сын, а тебе на него плевать.       Как будто бы он только мой сын.       Ну, Минхо, посмотри на своего отца. Посмотри хорошенько и не стань таким же ублюдком.       О, Минхо, конечно, не стань таким же ублюдком, как я. А ещё не выбери такую же стерву, как твоя мать, себе в жёны.       Ему так часто говорили о том, каким ему нужно быть и каким быть не стоит, используя его как шпильку, чтобы уколоть побольнее, что, в конце концов, он запутался окончательно, так сильно, что стал никем.       Неуверенность зарождается из тычков и тихого, злого шипения: «веди себя нормально»; из постоянного игнорирования и страха быть осмеянным; из натянутого, как струна: «ты можешь лучше» и «посмотри на других». Минхо сомневается в каждом своём шаге и каждом слове, обесценивая свои достижения, с невозможной чуткостью улавливая чужие — вот Чан, он молодец, у него хорошая работа и он замечательный сын; а вот Чанбин, друг Чана, уверенный в себе и совершенно не стеснительный. А вот Минхо, стоит в кофейне в кардигане, который связал сам, и вот-вот порвёт нитку, распуская узор из клубники, потому что слишком нервничает.       — Извините…       Минхо вздыхает, глубоко и заполошно, словно выныривая из воды и глотая необходимый воздух, смотрит на Джисона, а затем растерянно оглядывается вокруг. В кофейне кроме них — никого, и Минхо весь покрывается пятнами, испытывая острое желание снова сбежать.       Сколько он так простоял?       — Вам же латте, верно? — Джисон улыбается, склоняя голову вбок, и Минхо осторожно кивает.       На этот раз Джисон молчит, пока готовит, а затем отдаёт ему стаканчик, всё так же улыбаясь, и смущённо трёт шею.       — За счёт заведения. Вы же в тот раз заплатили, но не взяли напиток… Вы извините, я иногда слишком много болтаю, просто новое место, и я нервничал, хотел, чтобы понравилось обслуживание, я просто…       Минхо ловит в Джисоне ту самую, чуть сгорбленную позу, когда сводишь плечи вперёд, будто бы закрываясь от внешнего мира, стараясь не только рёбрами, но и всей своей сущностью защитить то хрупкое, что прячется внутри, и его неожиданно отпускает. Не до конца, но становится легче от осознания, что не он один такой — нелепый в своей неуверенной попытке вписаться в окружающий мир, и он усмехается, тихо фыркая.       — Всё в порядке. Спасибо за кофе. ***       Джисон… Нормальный. Минхо понимает это, когда в очередной раз заглядывает в кофейню в шесть вечера, получая свой латте и, Джисон ему заговорщически улыбается, круассан с малиновым кремом в хрустящем бумажном пакете.       У него всё туго с новыми знакомствами. Минхо их не то чтобы не любит, на самом деле, ему нравится общаться с людьми, просто период привыкания такой долгий, что многие отсеиваются. Как ему повезло с Чаном — он до сих пор не понимает. На первом курсе они сели вместе за единственные пустующие места, и Минхо, сначала косившийся на соседа, с удивлением понял, что с Чаном комфортно. Наверное, потому, что он не задавал лишних вопросов. Просто был рядом. Это вообще было его лучшей чертой — Чан умел молчать так, как никто другой, и Минхо чувствовал себя рядом с ним в безопасности. Это была не звенящая тишина, когда вы оба в ожидании хоть какого-то звука или повода её разрушить, не гнетущая мрачность отсутствия слов и затаённое дыхание, нет, это была другая, комфортная тишина, в которую заворачиваешься, как в уютное одеяло, согреваясь.       И совсем неудивительным было то, что, когда они оба задумались о съёме квартиры, то предложили друг другу разделить плату пополам.       Двушка почти в центре города нашлась на удивление быстро, и Минхо обставлял свою комнату, внутренне радуясь, что у него теперь есть личное пространство, потому что жизнь в общежитии хоть и была иногда весёлой, всё же оставалась сущим кошмаром в плане уединения. Дома у него тоже была своя комната, но она никогда не представлялась местом, где ты можешь спрятаться; двери раскрывались под чужим напором с лёгкостью, и Минхо каждый раз вздрагивал. Воспоминания о временах, когда за стенкой был не Чан, тактичный, комфортный и добрый Чан, отзывались внутри необъяснимой тоской; может быть, будь Минхо тем самым подростком из фильмов девяностых, бунтующим и отстаивающим свои права, он бы смог оставаться там чуть дольше, но он таким не был. И переезд ощущался как бегство, вынужденное, но такое необходимое.       — Так значит, ты дизайнер? — Джисон упирается локтями в стойку, устраивая подбородок на ладонях. — И что ты делаешь?       Минхо моргает, посасывая латте через трубочку, проводит языком по губам, собирая кофейный вкус, и пожимает плечами.       — Модельки. В основном порнушные. Чаще всего на заказ.       Джисон молчит, глядя на него во все глаза, а затем усмехается.       — Да ну?       — Ну да, — Минхо улыбается, чуть смущённо, как будто бы это не он почти каждую ночь с детальной точностью лепит задницу в обтягивающих трусиках, кокетливо выглядывающую из-под пышной юбки. — На них большой спрос.       Джисон трёт кончик носа подушечкой указательного, и Минхо залипает на том, как глянцевый чёрный лак блестит в солнечном свете из окна. Момент врезается ему в память так, что не отскоблить, впечатывается в сознание, и он думает о том, что это всё значит; Джисон всё ещё молчит, словно раздумывая о чём-то, и Минхо продолжает смотреть, но не так, как обычно — исподтишка, как будто бы это что-то плохое, — а вполне себе открыто. Смотрит на то, как волосы Джисона, тёмные, с отливом в роскошный синий (он сказал, что покрасился) сияют на солнце, и как его кожа, медовая и даже на вид мягкая, привлекательно контрастирует с белым воротом форменной футболки, а затем понимает, что пялится, и это почти смущающе, потому что зарождает где-то глубоко внутри смутные подозрения о причинах подобного.       У Минхо есть свои слабости. И их, на самом деле, достаточно много. Например, то, что он до безбожного быстро влюбляется, так же быстро отпуская это чувство, потому что оно никогда не бывает настоящим. В смысле, нет, он правда влюбляется. Вздыхает, пролистывая соцсети объекта своей влюблённости, и глупо улыбается, когда общается с ним, но это никогда не было чем-то большим, чем просто розовая туманная дымка вокруг созданного в его собственной голове образа, и Минхо, как только она рассеивалась, понимал, что это не было тем самым чувством, о котором пишут в книгах и снимают фильмы. Он даже был влюблён в Чана, буквально первые пару недель, и, если честно, может быть, это и было тем, что помогло им сблизиться, потому что Минхо, окрылённый, с большей охотой шёл на контакт. А когда понял, что Чан как друг гораздо лучше, чем потенциальный объект для томных вздохов и бешено бьющегося сердца, ни капли не расстроился.       И с Джисоном происходило то же самое. Минхо заглядывал к нему в кофейню, болтал с ним и ловил себя на мысли, что всё больше погружается в фантазии о том, какие же губы Джисона на вкус, и это было… Неплохо. Минхо надеялся, что это выльется во что-то хорошее, например, в дружбу.       — Ещё кофе? — Джисон кивает на стаканчик, который Минхо крутит в руках. — За счёт заведения.       — Да, пожалуйста. Но я куплю сэндвич, чтобы не оставлять тебя совсем без выручки, — Минхо улыбается, а затем смотрит на гитару в углу за стойкой. — Ты играешь?       Глаза у Джисона загораются тысячами звёзд.

***

      — Итак, тебе нравится Ходячий замок? — Минхо чуть хмурится, вдавливая кнопку автомата со снэками до упора, пытаясь заполучить свой шоколадный батончик.       Они в старом кинотеатре; высокие потолки с лепниной и колонны окружают и давят своей уходящей в небытие роскошью и великолепием, а само здание словно хранит в себе многовековую пыль, которая долгие годы упорно вбирала в себя чужие секреты, рассказанные тихим шёпотом на задних рядах во время скучного фильма, запах карамельного попкорна и сладкой, шипучей газировки, сводящей зубы своей приторностью. До недавнего времени кинотеатр был закрыт, вроде как на реставрацию, но это затянулось так надолго, что все уже позабыли, что это было за здание, но буквально в прошлом месяце он снова распахнул свои двери для посетителей, обещая погружение в незабываемую атмосферу. Никаких новинок не крутили — в основном старая, добрая классика, и Джисон позвал Минхо на сеанс Ходячего замка, едва ли не подпрыгивая на месте от восторга.       — Очень, — Джисон улыбается, а затем неожиданно бьёт по автомату, заставляя того издать дребезжание и скинуть, наконец, батончик в лоток внизу.       Он наклоняется, засовывая руку в отверстие, и шарит внутри ладонью, а затем хмыкает, доставая не только батончик, но и бутылку вишнёвой газировки.       — Смотри, кто-то забыл.       Джисон улыбается, глядя на него снизу вверх, продолжая сидеть на корточках, и в груди у Минхо ворочается что-то тёплое, мягкое, согревающее. Он смотрит на Джисона, забирая у него свой батончик, вслушивается в шипение из открытой банки газировки и думает, думает, думает. Минхо думает обо всём сразу и ни о чём одновременно, стараясь не зацикливаться на одной конкретной мысли, потому что иначе это превратится в поиски чего-то, чему сам он названия дать не может.       Люди — странные. Минхо знает об этом, потому что сам он тоже странный, и всю жизнь он пытается прийти к какой-то золотой середине, к обобщённому «нормально», но это едва ли может закончиться успехом, потому что быть тем самым «нормальным» человеком — задачка со звёздочкой из продвинутого учебника математики.       Минхо плох в математике.       Ладонь у Джисона тёплая и чуть влажная. Он сжимает пальцы Минхо своими, пока они сидят на одном из рядов, глядя на экран, и не говорят друг другу ни слова, перешёптываясь прикосновениями.       Подушечка большого пальца скользит по запястью Джисона, выводя круги.       Мне нравится быть рядом с тобой.       Голова Джисона опускается Минхо на плечо, и его волосы щекоткой оглаживают щёку.       Мне комфортно с тобой.       Их колени соприкасаются друг с другом.       Ты мне нравишься.       Минхо сонно моргает, глядя на заключительную сцену, и подавляет зевок; тепло чужого тела, старый, хорошо знакомый фильм и словно застывший во времени кинозал разморили его, и он едва сдерживается, чтобы не уснуть. Джисон рядом с ним возится, собирая их вещи, поднимая рюкзаки с пола, и, как только включается свет, протягивает руку, за которую Минхо цепляется, чтобы выйти в вечернюю прохладу.       Иногда жизнь — это и правда хорошо. ***       Это переходит за рамки обычной, лёгкой влюблённости, и Минхо осознаёт это неожиданно чётко в тот момент, когда понимает, что Джисон — это Джисон.       Он и до этого был Джисоном, но другим. Он был Джисоном из кофейни, парнем, который заставил Минхо тревожиться в первую встречу, и личность его была окутана догадками Минхо о том, какой он, и словами Чана, что Джисон нормальный парень.       Но теперь всё было иначе; и иначе было во всех смыслах, потому что образ Джисона из домыслов и представлений исчез, оставив его самого, а влюблённость Минхо никуда не делась, наоборот, только закрепила свои позиции.       Джисону нравится играть на гитаре, и он выкладывает в свой инстаграм каверы на популярные песни, набирая аудиторию с помощью сладкого голоса (голос и правда сладкий) и почти загадочной атмосферы в видео; Джисон любит Ходячий замок, и они ходили на него ещё несколько раз, просто потому, что старый кинотеатр оказался едва ли не местом силы для Минхо, который чувствовал себя там спокойно, как в вишнёвом саду из своих воспоминаний, а Джисон не уставал от одного и того же сюжета; у него аллергия на кошек, и он закидывается антигистаминными, прежде чем познакомиться с Суни, и Минхо хихикает, когда они трутся носами, и Джисон воркует с котом, называя его «хорошим мальчиком»; он несколько лет жил в Малайзии, пока не переехал в Сеул, и у него почему-то совсем нет детских фото, зато куча селфи из подросткового возраста, и все они до ужаса смешные. Джисон ассоциируется с комфортом, но не таким, как Чан. Не с дружеским теплом, но теплом разгорающейся влюблённости, возможно, самой первой настоящей, и это пугает Минхо до ужаса.       Неуверенность даёт о себе знать внезапно, потому что Минхо начинает думать слишком много. Что, если он скажет какую-то глупость? Что, если он Джисону нравится совсем не так, как он ему? В этом нет ничего ужасного, если разобраться, потому что невзаимные чувства — обыденность, обидная и колкая, но обыденность, и с ней можно жить, но Минхо накручивает себя до предела, неосознанно запираясь внутри себя, оставаясь один на один со своими страхами.       Быть честным — это работа. Тяжёлая и иногда выматывающая, забирающая все силы и изнурительная по сути своей, потому что сколько бы люди из интернета, создающие все эти мотивирующие цитаты и видео, ни говорили о том, что быть открытым к этому миру — просто, это всего лишь жалкая ложь.       И Минхо не чувствует, что готов.       А потому отстраняется.       Кофе в шесть вечера снова исчезает из его жизни, а в мессенджере копятся сообщения от Джисона, на которые он отвечает спустя время, стыдясь самого себя. Ему страшно. Это что-то серьёзное и более глубокое, чем он привык, и ему до скованности в пальцах страшно, что он сделает что-то не так, что он ошибётся.       Джисон спрашивает, что он сделал не так и почему Минхо больше не приходит, и Минхо хочется плакать, потому что дело не в Джисоне, а в нём самом. Он маленький, трусливый и потерянный, запертый в тесном чулане, где пахнет не до конца высохшими тряпками и воздух до того удушливый, что дышать тяжело. Минхо весь сжимается в этом маленьком пространстве, заметно подросший, подтягивает колени к груди, пытаясь устроиться поудобнее, но чулан ему мал, и он больше там не помещается.       Стены начинают давить. Это больше не безопасное место. А значит, он должен выйти.       Дверь открывается с тихим скрипом, выпуская затхлый воздух наружу и давая возможность вдохнуть полной грудью.       Кофейня закрывается в восемь. Минхо мнётся возле входа, тяжело вздыхая, крутит в руках свёрток из крафтовой бумаги и ждёт, пока Джисон закончит с делами. Они не договаривались встретиться, но он заметил Минхо через витрину и кивнул на часы, молча прося подождать, так что теперь Минхо крутится рядом в ожидании встречи.       Джисон протирает стойку, колдует над кофемашиной, моет полы, а затем, скинув фартук, оставляя его висеть на вешалке, выходит, гремя ключами от входа. Минхо смотрит, как он запирает двери, дёргает ручку и поворачивается, наконец, к нему.       Всё, что Минхо может сделать — это извиниться.       — Прости.       Он протягивает свёрток, чувствуя, как подрагивают пальцы, когда сталкиваются с пальцами Джисона, и внимательно следит за тем, как бумага рвётся, открывая взгляду Джисона нежно-голубую шерсть с переплетением розовых узоров клубники.       — Парные?       Джисон достаёт пушистый кардиган.       — Мм, — Минхо кивает, вздыхая, и подходит ближе. — Парные.

когда двери оказались открыты

      Джисон сонно морщится, когда Суни тычется ему носом в щеку, а затем зевает, широко открывая рот и вытягивая длинные усы вперёд, щекоча.       — Вонючка, вонючка, ты вонючка, Суни, — Джисон вздыхает, переворачиваясь на бок, упираясь лбом в стену, и Минхо тихо посмеивается, наблюдая за ним из дверного проёма.       Это не первая их совместная ночёвка, но такие моменты всё ещё отзываются теплом внутри и лёгким возбуждением, когда он вспоминает, что Джисон делал с ним ночью, однако Минхо быстро отмахивается от подобных мыслей; Чан уже вернулся домой после ночной смены, и Минхо точно не хочет попасться соседу на глаза со стояком (хотя, если честно, каким его Чан только не видел).       Он забирается на кровать, стягивая с Джисона одеяло, жмётся к нему ближе, сонному, тёплому и мягкому, коротко целует в загривок и чуть ли не мурлычет:       — Я приготовил завтрак.       Джисон просыпается неохотно. Ворчит себе под нос, чешет голову, из-за чего волосы топорщатся ещё больше, гладит Суни и смотрит в одну точку, собираясь с силами. Минхо не торопит, занимаясь своими делами, прекрасно зная, что Джисон придёт на кухню, когда будет готов.       Потому что это их маленькая договорённость — подождать другого. И неважно, для чего: совместного завтрака или нового жизненного этапа.       И Минхо знает, что ничего не даётся так просто, но у него на тарелке тосты и яичница, Джисон напротив, на двенадцать — запись к психологу, а за спиной — воспоминания о тесном чулане, где ему больше нет места и в который он возвращаться не хочет.       Вязаные кардиганы с клубниками висят рядом в шкафу. В инстаграме Джисона — фото Суни в берете на фоне гитары. А у Минхо внутри — тепло.