любовь сквозь прицел винтовки

      Они не знакомы лично, но знают друг о друге всё.       И не только потому, что это входит в их профессиональные обязанности.       Два года, почти изо дня в день, они изучают друг друга в прицел снайперских винтовок и просто глаза в глаза с расположения лучших точек для наблюдения. Пока их боссы внизу пытаются наебать и, одновременно, не убить друг друга, стоя на расстоянии метра, они пытаются убить в себе то, что прорастает в каждом из них с каждым разом всё глубже и глубже от встречи к встрече. Пусть и не личной.       Они ни разу не перемолвились между собой даже словом, но прекрасно знают, как звучит голос другого.       Они ни разу не соприкоснулись даже плечами, но по ночам, в своих грязных горячих мечтах, стоя под душем, держа в руке возбуждённый орган, представляют, тела друг друга, кончая под сбившееся дыхание и выдыхая чужое имя.       Запретные чувства в квадрате.       Они охраняют ярых, непримиримых конкурентов в большом бизнесе.       Они оба альфы.       И что из этого страшнее и хуже, даже неизвестно.       Взаимные чувства, о которых они никогда не говорили, и, скорее всего, и не скажут, — это дорога в никуда.       Но когда их сосредоточенные взгляды пересекаются в окулярах винтовок, на очень короткий, потому что дольше пары секунд они не имеют права отводить его от прицелов, миг, мир вокруг них перестаёт существовать.       Остаются только они двое. И их тёмные, но такие яркие по ощущениям, желания.       Непозволительные.       Недоступные.       Непрофессиональные.       Но единственно-живые из всего, что они могут себе позволить.       Единственные человеческие среди того месива человеческих грехов и пороков, в котором они вынуждены вариться ежедневно.       Им не нужно говорить, чтобы видеть, чтобы чувствовать.       Между ними искрит невидимыми никому, кроме них самих, импульсами.       Сигналами SOS, без единого шанса и хотя бы минимального желания на спасение.       Он был в этом тёмном, давящем даже на него, кабинете всего однажды до этого момента — когда появилось подозрение на наличие установленных подслушивающих устройств. Обычно все задания передавались ему через начальника службы охраны. Сейчас его вызвали лично.       — Минхо, ты, наверное, уже знаешь, что сейчас происходит жёсткий передел территорий в нашем муниципалитете. Много наших людей уже полегло из-за зарвавшегося чужого, позарившегося на то, что мы здесь годами выстраивали. Поэтому мы с господином Ким Сынмином решили наступить на горло нашей вражде, дабы выдавить его. Но для этого нам предстоит объединить наших лучших людей. Поэтому, я решил поручить тебе самому собрать отряд профессионалов, которым ты доверяешь также сильно, как я тебе.       Минхо, конечно же уже не понаслышке знал о том, как вырезают и устраняют их парней. Тот, о ком говорит его босс, молодой представитель так называемого современного бизнеса не гнушается никакими средствами, чтобы подмять под себя один из самых выгодных бизнесов этого города.       Складывалось такое ощущение, что он пересмотрел в детстве боевиков, потому что все его методы были оттуда, из прошлого века, если так можно было сказать. Он действовал топорно, но что удивительно, это срабатывало. И чтобы его остановить нужен был чётко продуманный план.       — Вы должны объединиться с людьми господина Кима и сделать всё, чтобы этот человек перестал существовать. Любыми путями. Любые средства вам в помощь.       — Сроки? — первый и единственный вопрос.       — Вчера, Минхо, вчера. Сам понимаешь, мы и так затянули. Хотели по-хорошему с ним. Сегодня с тобой свяжется старший из группы Кима. — Босс протягивает ему новый мобильный и поясняет: — Это новый номер, потом выбросишь. Нечего личный светить перед людьми Кима. Мало ли, как дальше сложится.       Звонок раздаётся вечером неожиданно громко, но ни один мускул на лице Минхо не выдаёт его волнения. Он догадывается, кто может быть старшим в той группе.       — Ли, это Хван. Где мы можем встретиться, чтобы обсудить вопросы?       Первый личный контакт. Его голос оказался почти таким же, каким всё это время звучал в голове Минхо. Нет, не таким. Намного лучше. В сто ебучих раз лучше.       — У нас есть незасвеченная квартира для этих целей. Адрес скину. Хван, — Минхо сглатывает, смачивая пересохшее горло. — Обсудим сначала вдвоём?       В трубке хмыкают.       — Можешь всю свою семью позвать, если стесняешься один на один. — Грубо, но так Минхо и надо. Какой вопрос — такой ответ. Даже не обидишься.       Ровно в семь, входной замок щёлкает, впуская в полутёмную, освещённую лишь двумя торшерами, квартиру того, кого Минхо не видел никогда ближе, чем на расстоянии выстрела. И никогда вот так, на расстоянии выдоха.       Минхо встаёт из-за стола, пожимая протянутую руку. Никаких поклонов.       Руку задерживает чуть дольше положенного. Чужая мягкая, тёплая, в отличие от его собственной, всегда холодной.       — Я тебя таким и представлял. — Длинное чёрное пальто, белый свитер под горло, джинсы, светлый баззкат, улыбка, больше смахивающая на лёгкую беззлобную ухмылку. Увидев такого на улице, последнее, о чём подумаешь, что к нему лучше не поворачиваться спиной и не переходить ему дорогу. Ни одной осечки за более чем пять лет работы снайпером.       — Каким таким? — Руку не хочется вытаскивать, но пульс зашкаливает. Минхо прочищает горло. — Налить что-нибудь? — Уже жалеет, что задал первый вопрос. Хотя ответ всё же интересует.        — Воды. Остальное я пью только в свободное от работы время.       Минхо наливает в стакан воды, а Хёнджин снимает верхнюю одежду и вешает на спинку стула. Берёт из рук стакан.       — Красивым. Дерзким. Таким, что хочется… — Он замолкает и пьёт воду, не прерывая зрительный контакт. Острый кадык притягивает взгляд.       Пухлые влажные губы идут туда же, к кадыку. Как и родинка под глазом. Она как — то уж слишком. Вытирает тыльной стороной ладони рот.       — Палишься, Минхо.       — А ты слишком явно провоцируешь. — Минхо ухмыляется и садится на диван. Нога на ногу, руки в замок. — Идеи есть?       Хёнджин хмыкает, садится за стол. Зеркалит позу. Но отвечать не торопится. Даёт себе время рассмотреть. Запомнить. Чтобы потом до мельчайших деталей, до морщинок, до родинок, до едва заметных шрамов.       Тёмно-синий свитер с круглым вырезом, классические чёрные брюки, русые волосы средней длины на пробор посередине, а дальше полный пиздец: длинные густые ресницы и глаза, ради которых не стыдно и войну начать.       — Есть. Ян Чонин, сын чеболей, омега с амбициями доминантного альфы. Наглый, беспринципный. Ради своих целей не щадит никого. Родителей отправил к праотцам, когда они посчитали, что сын — омега не достоин продолжать их дело.       — Нужно искать слабое место, — Минхо смотрит куда-то за Хёнджина, медленно выводя подушечкой большого пальца на сцепленных в замок ладонях едва понятные только ему узоры. Видит, как чужой взгляд зависает на этом гипнотическом действии. Толкается языком под нижнюю губу. — У всех они есть.       — А у тебя оно есть? — Хёнджин поднимает на него взгляд, чуть прищуривая глаза.       Минхо молчит. Чёртов воротник напротив раздражает. Слишком много скрывает.       — Не начинай, — Хёнджин слегка морщит нос. — Что? — Он втягивает едва уловимый появившийся в комнате аромат. — Я чувствую запахло раздражением и… Серьёзно? Мы пришли обсуждать план, как убрать мешающее нашим боссам препятствие или меряться у кого феромоны сильнее. Но, признаю, был бы я омегой, уже пал бы ниц и сам своими же пальцами раздвинул перед тобой текущую дырку. Прямо «Утро в сосновом бору». Медведей только не хватает, хотя, два точно есть, — Хёнджин смеётся, откинувшись на спинку стула, запрокинув голову назад. Громко, искренне, чисто. Так, что у Минхо засосало под ложечкой и отозвалось тяжестью где-то ниже.       В нём идеально всё. И даже эта идиотская тупая шутка, которая позволяет услышать его смех.       Минхо встаёт с дивана и подходит к окну.       Внизу перед ним расстилается ночной город, переливаясь тысячами разноцветных огней, размазанных сейчас до состояния клякс, спустившимся дождём.       Он засовывает руки в карманы.       — Было. Целых два. Пока какой-то пьяный ублюдок не лишил меня и этого. Я думал, что самое опасное место для них было в детдоме, куда нас отправили после гибели родителей, но я ошибался. Там я хотя бы мог их защитить. — Он сжимает челюсти до скрипа зубов и выдающихся буграми играющих желваков на скулах.       — Прости, я не знал. — Минхо не слышит, а лишь чувствует его за своей спиной. Чужие руки приятной тяжестью ложатся на плечи, будто хотят уменьшить боль от нахлынувших воспоминаний.       Почему именно сейчас как никогда хочется отключить свой профессионализм к чёрту?       Отключить голову, врубить на смартфоне авиарежим, закрыть глаза и представить другую реальность, где они с Хёнджином обычные люди, а не те, перед кем стоит задача в очередной раз испачкать свои руки в крови.       Но, к сожалению, это был их собственный выбор. Они знали, на что шли, выбирая эту работу.       Минхо вздрагивает, когда чувствует, как ладони, нырнув ему под мышки, возвращаются вновь на плечи, но со стороны груди, чужое тело прижимается к нему сзади слишком тесно, а горячее дыхание опаляет ушную раковину.       — Минхо, мы должны это сделать, потому что оба этого хотим. Этот незакрытый гештальт будет мешать нашей дальнейшей работе.       — Хёнджин, ты реально думаешь, что если мы это сделаем, всё станет проще? Тогда ты полный идиот, хотя я в это не верю. Надеюсь, ты это сказал не из-за моего откровения? — Минхо, вздыхая, запрокидывает голову на чужое плечо.       — У меня отсутствует чувство жалости, как автоматическая настройка, если ты об этом, — Хёнджин улыбается, прикусывая мочку уха, оказавшуюся так кстати возле его рта. — Я просто… — он опускает руки, обнимая Минхо ими за талию. Тот тихо мычит. — Это так странно. Всё, что между нами. Сначала это напоминало…       —…игру? — Минхо улыбается, заканчивая фразу за Хёнджина и впервые за очень долгое время ощущая полное умиротворение. Хёнджин утвердительно угукает ему в ухо. — Кто кого. Было интересно и забавно. Отвлекало от мыслей.       — Однажды утром я проснулся и осознал, что моей первой мыслью было: «А как он выглядит спросонья? Как звучит его смех?» — Вкрадчивый шёпот ползёт по замурашенной шее, доверчиво открытой сейчас только для него. Ладони Минхо упираются в стекло, позволяя Хёнджину бродить своими по его телу, изучая.       — Видеть тебя напротив, пусть даже через прицел, и знать, что ты жив — стало моим заветным желанием. — От близости желанного тела, сбивается дыхание и подрагивают конечности.       — Минхо, но… ты же понимаешь, что мы оба…       — Понимаю, но хуй его знает, что делать с этим пониманием? — Минхо резко выдыхает и разворачивается, меняя их местами и облокачивая Хёнджина спиной о прохладное стекло. — Когда глядя на тебя, при мыслях о тебе срывает башню к херам.       — Выходит, мы только что нашли слабые места друг друга, — усмехается Хёнджин, проводя подушечкой большого пальца по губам Минхо, оттягивая нижнюю и обнажая нижний ряд зубов. — Хреновые мы, видимо, профессионалы. — Минхо подаётся вперёд и целует, прижимаясь всем телом. Переплетает пальцы рук, опираясь ими на окно.       Они целуются сначала лениво, не спеша, лишь сминая губы друг друга, будто в киношном поцелуе, постепенно разгоняя кровь по венам.       Минхо первый не выдерживает, разрывая эту искусственность и раздвигая чужие губы, ныряет языком глубже, задевая его кончиком хёнджиновские клыки.       Срывает первый стон, первое неразборчивое «сука» и улыбается.       Вскоре их поцелуй больше напоминает звериную возню: с рычанием и глухими стонами, перемежающимися матами.       Минхо отрывается от уже опухших губ только чтобы стянуть ненавистный свитер с чужого тела. Хёнджин помогает ему стянуть его собственный.       — Ммм, что у нас тут? Лайм? Такой, что аж аскомой сводит зубы, — Минхо морщит нос, пародируя Хёнджина, приникает губами к голой шее, делает широкий мазок языком, — не люблю сладость и приторность. Кислое мне по больше по вкусу, — слегка прикусывает тонкую кожу возле торчащей ключицы. Хван шипит, но позволяет, притягивая чужую голову к себе ближе.       — Сильно хочешь меня, альфа? — Манерно ломает язык, театрально выгибая спину.       Минхо смеётся, сжимая чужие ягодицы в ладонях.       — Такого сладкого — нет! Верни мне моего альфу!       Минхо вдруг отстраняется, теряя всю весёлость.       — Я не смогу уже остановиться с тобой, Хёнджин, хотя и понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.       — Минхо, это было делом времени. Мы оба это понимаем, так какая разница, что будет потом?       Сброшенные по дороге к душевой вещи; прячущий их от всего мира пар, окутавший небольшое пространство душа; жадные, голодные, агрессивные поцелуи и ласки, совсем непохожие на те, которыми они иногда одаривали случайных омег; рычание проснувшихся альф и желание принадлежать одновременно с таким же по силе присвоить друг друга заполнили их, позволив почувствовать себя хотя бы на один вечер свободными и живыми — обычными людьми, опьянёнными взаимными чувствами.       Хёнджин опускается на колени, кинув под них полотенце, глядя жадным взглядом снизу вверх. Минхо опирается спиной о мокрую плитку, проводя рукой по мокрому ёжику волос перед ним.       Хёнджин мажет языком по возбуждённому альфьему члену перед собой, обхватывает губами влажную, довольно большую головку. Минхо замирает. Большая ладонь с длинными пальцами, сжимающая его орган у основания, удивительно правильно смотрится здесь. Он вскидывается бёдрами и тихонько стонет, когда Хёнджин начинает насаживаться, помогая себе рукой. Он не спешит, смакует, словно у них в запасе всё время мира, а не один вечер. Давится, пытаясь вобрать больше, вытирая выступившие слёзы. Выпускает, переводя дыхание и снова ласкает, играя языком и посасывая так, что Минхо вскоре не выдерживает и начинает откровенно рычать, обхватывая чужую голову двумя руками.       — Хёнджин, я хочу трахнуть твою глотку, — Минхо смотрит в глаза стоящего перед ним на коленях альфы, тут же путаясь в мимолётных желаниях то ли зацеловать покрасневшее от усердия лицо то ли засадить ему по самые гланды.       Хёнджин кивает, открывая рот и высовывая язык, решая тем самым за Минхо сложную дилемму. Сам же окольцовывает свой изнывающий член, пока на его язык ложится тяжесть чужого. Они находят единый ритм, не отрывая взгляда друг от друга.       Кончают ярко, сильно, почти одновременно. Минхо успевает вытащить, пачкая семенем грудь и шею Хёнджина. Опускается рядом, на колени, гладит мокрые красные щёки, стирает влагу с уголков глаз, накрывает губы поцелуем, деля рваное дыхание на двоих.       — Ты никогда не будешь моим слабым местом, потому что с тобой я стану только сильнее, — шепчет, прижимаясь лбом к чужому. ...to be continued