Действительность нема.

Жан по истине мало понимал Троянцев, делая в этом лишь небольшие успехи в соразмерности длительных временных промежутков, что казалось ему нелепым и несколько постыдным. Хотя, возможно, он не понимал людей в целом, — в голове пронёсся звонкий голос Кэт, говорящий о том, что его навыки социализации с большой вероятностью имеют отрицательный показатель, — но это не мешало ему жить в Эверморе. Жить, терпеть, сращиваться в огромный муравейник роевого интеллекта с людьми, что оставляли на теле и душе Жана несмываемые следы. Сколько бы попыток стирать их не было, удушливый страх и фантом зубов, рук и криков доходил сквозь все слои защиты психики. И теперь, лёжа на только купленной кровати в почти незнакомом месте, именуемом «новым домом», он демонстрировал старые шрамы, чувствуя себя оголённым проводом под немыслимым напряжением.  Давление на груди не было холодным лезвием ножа, наоборот, теплота чужих пальцев ощущалась инородно, непривычно. В острой боли, помимо очевидной неприязни и ненависти, всегда было что-то знакомое и понятное, то, на что он знает позволительную реакцию: бей, если это противник из другой команды, терпи, если это тот, у кого есть владение над тобой. Но Жан не знал, что делать сейчас, со странной зарождающейся теплотой глубоко внутри, с рвущимся жалким нечеловеческим звуком, когда даже спустя минуту не последовало жжения от удара. Он едва нашёл в себе силы поднять глаза, намереваясь оправдаться, придумать нечто убедительное и прочное. Линия челюсти напряглась, словно обрабатывая запрос на необходимые слова перед их озвучкой, когда на губы так же легла рука. Моро слишком поздно понял, что изогнул бровь в немом вопросе, когда тихий смешок, — больше нервный, чем действительно веселящийся, — опалил жаром его ухо. Слишком близко, непозволительно близко, он мог чувствовать кожей надломленный изгиб натянутой улыбки и это заставляло нервно сглотнуть.  — Не надо, — наконец подал голос Джереми, который последние полчаса присутствовал только физическим объектом, издалека напоминающим человека. «Издалека напоминающим Ворона» — поправил себя Жан, — Не оправдывайся. Я не хочу слышать ложь, когда чувствую правду.  После этих слов капитан резким движением опустился ниже, словно факт возможной лжи выбил из его опорной руки как минимум половину сил, их плечи легко столкнулись — голая кожа Моро и потёртая форма Нокса. Пальцы второго отстранилась от лица и пошли ниже, следуя за тонкой линией зажившего ножевого ранения, как будто могли залечить навсегда лишь этим касанием. Шевеление головы, опустившейся в изгиб шеи Жана, чувствовалось так же явственно, как и любое проявление Джереми в этот момент. Капитан позволил себе вздох в бледную кожу, отражающий усталость и сожаление в пропорции один к одному, когда неожиданно для них обоих тонкие пальцы оказались в светлых локонах, поглаживая почти успокаивающе. — Я бы солгал, — честно признался обладатель голоса с обворожительным французским акцентом, — Тогда. Но сейчас не хочу, если для тебя это имеет значение.  Имеет, конечно, имеет — это наиболее логичный и понятный вывод среди всего сумбура их жизней, но он не мог дать себе право превозносить свою ценность для других. Возможно, когда-нибудь его голос не дрогнет, когда он заговорит о честности, прошлом или чувствах, но это всё ещё остаётся частью будущего, а не настоящего.  — Это ведь сделал не отец, да? — слишком резко для своей репутации поцелованного солнцем спросил Джереми, в свою очередь выражая очевидную ярость, которую показывал крайне редко ограниченному кругу лиц, — Это сделал он. Или они, — добавил он, выдержав паузу, — Но ты не признаешься, даже не согласишься, пока я озвучиваю это вслух.  Нокс звучал так отчаянно, что Жан чувствовал нарастающую горечь всем своим телом. Он согласился показать свои шрамы, потому что говорить не его прерогатива, потому что это больше, чем он может дать. Жан понимал это, заставлял себя принимать и сейчас впервые почувствовал шевелящееся сопротивление прошлым установкам.  — Да, — на грани слышимости выдавил он, не придавая контекста и подробностей своим словам. Он знал, что его поймут, и эта мысль пугала, но не настолько, как годы жизни в Гнезде. Скорее всего, Жан пожалеет, но сейчас это было наименее весомым аргументом.  Мысли невольно завернули к Гнезду, «ему» и «им», имена которых Джереми тактично упустил, но память Жана не обладала тем же чувством такта. Десяток рук, оглушающие собственные крики, бурлящая кровь, стучащее сердце — нет, это оно сейчас. Сейчас, под пристальным взглядом капитана, который выпрямился, чтобы только смотреть, ведь рук уже не ощущалось на теле. Он предпочёл унять собственный интерес, взирая на побледневшее лицо своего нового сокомандника со складкой меж бровей, говорящей о его эмоциях не меньше, чем взгляд. Сердце стучало быстрее и быстрее, хотя разум уже и вытряс из себя все мысли о Воронах, ведь собственный мир неожиданно резко и охотно сократился до одного-единственного взгляда. — Тебе больно сейчас? — осторожно, с мягкой настойчивостью спросил Джереми, продолжая делать француза единственным акцентом своего внимания этим чёртовым пристальным взглядом. Жан выругался про себя настолько грязно, что даже при возможности не произнёс бы это вслух. Настроить мысли и понять логическую цепочку в голове капитана было почти невозможно, он бросил попытки, сосредоточившись только на выискивании ответа на повисший вопрос. — Нет, — без сомнений выдаёт Жан. Ему не больно, ему немного стыдно, незнакомо и невероятно жарко. Поднимающееся с глубин недавно совсем маленькое тепло накрывало с головой, пробираясь всё выше и выше, оседая на самом корне языка. Ему показалось, что его сейчас стошнит и разорвёт на части неведомым чувством, врезающимся в каждую клеточку, пока Джереми продолжал смотреть. Сейчас его глаза отражали что-то незнакомое и новое, вызывающее интерес у Жана, который не смел прерывать эту связь из любопытства.  В какой-то момент их дыхания превратились в объединение, когда близость Нокса пересекла все возможные правила приличия, оставляя между ними от силы несколько сантиметров. Жан продолжал просто смотреть, пока не почувствовал, что капитан что-то говорит. Услышать и воспринять это оказалось невозможной задачей, поэтому он просто автоматически кивнул, не в силах отказать Джереми капитану. В следующую секунду его вселенная схлопнулась вместе с крайней точкой наступившего жара от чужого тела слишком близко. Поцелуй вышел сумбурным, ожидаемо развратным со стороны Джереми и неуклюже поспевающим от Жана, забирающим все силы и мысли. Больше не было Эвермора, Рико, Хозяина, весь свет начинался и заканчивался на Ноксе, который оказался обхвачен руками Моро с неозвученной требовательностью и нуждой.