Линия излома

Но где она,

Куда исчезла вдруг?

Вот наважденье!

Там — никого.

Там — ветер.

Разбитость — не просто тупая пульсация в висках, отдающаяся мерзким эхом в пустой черепной коробке, и даже не тошнотворная тяжесть, давящая на грудь, словно плита надгробного камня, под которой заживо погребены все надежды и мечты; это тотальное выключение из реальности, когда мир вокруг превращается в размытую декорацию плохого театра, где вымученные улыбки и натянутые соболезнования режут слух фальшивыми нотами, а серый, промозглый воздух пропитан запахом гвоздик и лицемерия, въедающимся в легкие. Под этим давящим, свинцовым небом, где обрывки молитв, сорванные ветром с дрожащих губ священника, кажутся не более чем бессмысленным бормотанием, Оля ощущает себя чужой, будто бы она — незваный гость, случайно забредший на чужое кладбище, где каждый надгробный камень — безмолвное напоминание о неизбежности конца. Оля разбита по-настоящему. Разбита настолько, что хочется выть в голос от горя, сорвать связки от нечеловеческого крика, да только даже на это не остается сил, и вместо этого она лишь беспомощно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Даже звук осыпающейся на крышку гроба земли, должно быть символизирующий окончательное прощание, звучит как приговор, отрезающий от прошлого, где Фадеев был не просто именем в телефонной книжке или фотографией в старом альбоме, а живым, полным энергии и юмора человеком, чье присутствие освещало самые мрачные дни и помогало адаптироваться в группе. Воспоминания накатывают внезапно, подобно штормовой волне, смывая все на своем пути: вот он, смеющийся во весь голос, рассказывает какую-то нелепую шутку, от которой у Оли сводит скулы от смеха; вот он, серьезный и сосредоточенный, дает ей мудрый совет, помогающий справиться с очередной бурей в ее личной жизни; вот он, трогательно заботливый, укрывает ее пледом, когда она засыпает на диване в студии, уставшая после длительного раздумья над текстом для новой песни и многочасовой записи. Все эти моменты, яркие и живые, кажутся сейчас такими далекими, словно они произошли в какой-то другой жизни, с каким-то другим человеком, и осознание того, что они больше никогда не повторятся, обрушивается на Олю всей своей чудовищной тяжестью. Проститься с человеком, которого раньше считал вторым отцом, становится невыносимо трудно. Стиснутые тисками чужой скорби, скомканные в узел эмоции душат, перекрывая кислород, и в голове гудит от беззвучного воя, требующего выхода, но запертого внутри наглухо заколоченного гроба, в котором погребены все слова, все чувства, все недосказанности; и даже когда ритуальные речи наконец стихают, уступая место тягучей, липкой тишине, давящей на перепонки своей всепоглощающей пустотой, облегчение не приходит — напротив, становится лишь хуже, потому что теперь, когда все формальности соблюдены и скорбь облачена в траурные одежды приличия, можно остаться наедине с самим собой, со своей болью, со своим горем, которые расползаются внутри настолько неприятно, что Оле хочется самой лечь в гроб и заставить других заколотить крышку. Но, к сожалению, приходится пережить этот этап, а также следующий — поминки, на которых наверняка появятся даже самые лицемерные личности. И когда, спустя тянущиеся вечность минуты, церемония погребения завершается, а вереница черных автомобилей начинает расползаться по улицам города, унося с собой в этот серый день и уставшие от слез лица, и тупые рыдания вперемешку со словами бессмысленного утешения, Оле кажется, что самое страшное позади, но она ошибается — ведь впереди еще один неизбежный ритуал, где за столом, уставленным поминальными кушаньями, неизбежно столкнутся те, кто действительно скорбит, и те, кто пришел отдать дань традиции, а возможно и засветить свое лицо перед нужными людьми. С тяжелым вздохом Оля понимает, что придется играть роль, изображать печаль и сочувствие, говорить дежурные фразы и сдерживать рвущиеся наружу эмоции, когда внутри — зудящая пустота. Помещение, выбранное для проведения поминок, кажется безликим и неуютным: стандартный банкетный зал с серыми стенами и тусклым освещением, где длинные столы, заставленные тарелками с холодной закуской и рюмками водки, создают атмосферу скорее поминок по усопшей радости; лица вокруг кажутся знакомыми, но в то же время чужими, словно она видит их впервые — родственники, друзья, коллеги, все вдруг смешивается в одну серую массу. Оля отмечает отсутствующие взгляды, устремленные в никуда, тихие разговоры вполголоса, полные воспоминаний о Максиме, но и одновременно дежурных фраз утешения, и натянутые улыбки, за которыми скрывается облегчение от того, что это случилось не с ними, а с кем-то другим. Машинально перебирая вилкой салат на тарелке, она старается сделать вид, что ест, хотя на самом деле кусок застревает в горле, не желая продвигаться дальше, и взор ее продолжает блуждать по лицам присутствующих, пытаясь найти хоть кого-то, с кем можно разделить эту всепоглощающую тоску, но в большинстве видит лишь отражение собственной потерянности в чужих глазах. Взгляд совершенно случайно цепляется за знакомую фигуру, выделяющуюся из толпы своей отстраненностью и каким-то едва уловимым, болезненным напряжением — Темникова стоит в углу, у окна, отвернувшись от всех. Мгновение — и мир вокруг замирает, чужие лица расплываются, а звуки приглушаются, и все внимание сосредотачивается на одной лишь фигуре, будто именно эта женщина — одна-единственная ниточка, связывающая ее с прошлым. Внутренности по ощущениям делают болезненный кувырок, а в грудной клетке разливается странная смесь — то ли ненависть, то ли обида, то ли болезненная тоска, настолько сильная, что хочется подбежать к Лене, схватить ее за плечи и закричать в лицо все те слова, которые годами копились в душе, но так и не были произнесены вслух. Не стоило, теперь думается ей, так нагло сверлить Темникову взглядом — та вдруг оборачивается, словно почувствовав это разглядывание. В ней спустя длительное время все кажется чужим и одновременно до боли знакомым: и надменная осанка, и едва уловимая складка у губ, выдающая внутреннее напряжение, и этот взгляд исподлобья, полный то ли вызова, то ли растерянности. Однако присутствует нечто новое, какая-то неуловимая надломленность, будто на безупречном фарфоре ее неприступности появилась тончайшая трещина, почти незаметная, но ощутимая, раскрывающая такую хрупкость, какую Оля никогда прежде в ней не видела. И что-то внутри, глубоко-глубоко внутри, болезненно дергается, напоминая о прошлом, о том, что было между ними, о тех чувствах, которые, казалось, давно угасли, но теперь вспыхивают с новой силой, обжигая своим пламенем — Оля ощущает себя загнанной в угол, как дикое животное, на которое охотятся, и единственное ее желание — бежать, бежать скорее и без оглядки, спрятаться, исчезнуть, лишь бы не видеть эту женщину, которая одним своим присутствием способна перевернуть ее мир с ног на голову. Нужно что-то делать, нужно как-то взять себя в руки, иначе, она уверена, просто потеряет сознание прямо здесь, на этих чертовых поминках, и станет объектом всеобщего сочувствия и пересудов. Оля начинает судорожно озираться в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы отвлечь ее внимание, зацепиться за что-то реальное, вернуться в здесь и сейчас, но все лица вокруг внезапно начинают казаться чужими и враждебными, что насмешливо смотрят на нее, радуясь смятению. Что-то толкает ее в спину, заставляя обернуться. За спиной стоит незнакомый мужчина средних лет, с усталым взглядом и едва заметной сединой в волосах, одетый в строгий черный костюм, который, как ей кажется, знаком — возможно, она уже видела его раньше где-то, но не может вспомнить, где именно. Незнакомец смотрит на нее с сочувствием и, словно извиняясь за вторжение, склоняет голову. Боясь нарушить хрупкую атмосферу скорби, повисшую в воздухе, мужчина тихо и учтиво произносит: — Оля, простите, что отвлекаю, — начинает он, — просто хотел выразить вам свои соболезнования. Максим был замечательным человеком. Серябкина кивает в ответ, с трудом выдавливая из себя подобие улыбки. Благодарит за слова поддержки, но не может заставить себя смотреть ему в глаза — они кажутся чересчур проницательными. Сердце неприятно сжимается. Затягивается пауза, повисает неловкое молчание, нарушаемое лишь тихими разговорами других гостей и звоном столовых приборов. Она хочет что-то сказать в ответ, что поможет заполнить эту тягостную пустоту, но слова застревают в горле, не желая вырываться наружу, и тогда мужчина извиняется перед тем как удалиться. С трудом получается подавить желание сбежать из зала, ведь нужно оставаться здесь, нужно вытерпеть все это до конца, чтобы отдать дань уважения Максиму. Со временем давящее ощущение того, что она задыхается от душного воздуха банкетного зала, становится невыносимым, и Оля понимает, что больше не может оставаться здесь ни минуты. Не говоря никому ни слова, она встает из-за стола и направляется к выходу, надеясь найти спасение от удушающей атмосферы в прохладном мраке коридора. Дверь на балкон поддается с легким скрипом, и Оля оказывается на узкой площадке, окруженной коваными перилами, откуда открывается вид на ночной город, и тут же ее обдает порывом ветра, приносящим с собой запах сырой земли и увядших листьев — запахи поздней осени, запахи уходящей жизни, запахи неминуемого конца. Балкон пуст, если не считать одинокой фигуры, курящей в самом углу, спиной к ней, и знакомой до мурашек, до боли в сердце. Невозможно ошибиться. Редкие всполохи огонька сигареты выхватывают из темноты знакомые очертания плеч, изгиб шеи, чуть вздернутый подбородок — детали, которые практически стерлись из памяти за долгие годы разлуки, но теперь всплывают с поразительной четкостью, будто их выгравировали на самой коже. Что-то внутри обрывается, и она замирает на пороге балкона, не в силах пошевелиться — ни шагу вперед, ни назад. Холодный порыв ветра треплет волосы, заставляя зябко поежиться, и Оля, машинально запахнув полы тонкого пальто, чтобы хоть немного согреться, все-таки делает пару шагов вперед, не в силах отвести взгляда от безразличной фигуры перед собой. Вместе с морозным воздухом в легкие проникает терпкий запах табака, и Оля морщится, не столько от физического дискомфорта, сколько от внезапно нахлынувших воспоминаний; когда-то она ненавидела этот запах, преследовавший ее после ночных клубов и вечеринок, на которых приходилось бывать по работе, но Лена всегда была непреклонна в своем отвращении к курению, называя эту зависимость чуть ли не уделом плебеев. Зная старую неприязнь Темниковой ко всему, что связано с табаком, Олю будто ледяной водой окатывает — и потому, не в силах сдержать саркастичную усмешку, тронувшую уголки губ, она тихо произносит с горькой иронией, не удостоив женщину даже приветствием, скорее себе под нос, чем обращаясь к ней: — Интересно, что же должно было произойти, чтобы ты изменила свои принципы и закурила, Леночка? Пауза затягивается, становясь невыносимой, и Оля уже начинает сомневаться в том, что ее вообще услышали, или, может быть, Темникова просто решила проигнорировать ее, сделав вид, что она здесь одна, на этом Богом забытом балконе, в окружении лишь холодных звезд и безразличного ветра. Серябкина вздыхает, начиная замерзать, и собирается уже повторить свой вопрос, возможно, в более резкой форме, но спустя бесконечно долгие мгновения, когда надежда на ответ почти угасает, Лена резко выбрасывает окурок за перила и, не оборачиваясь, достает из пачки еще одну сигарету перед тем как произнести ровным, бесцветным голосом, как будто заученную фразу: — Жизнь порой ставит в такие рамки, что, помимо курения, остается только удавиться. Обстоятельства вынуждают. Услышав эти слова, будто пощечина прилетает — резкая и болезненная, и отчего-то внутри все сжимается от острого приступа жалости, хоть Оля и пыталась выдавить из себя хоть что-то, напоминающее сарказм. И сейчас это холодное безразличие Темниковой ранит гораздо сильнее, чем любые оскорбления, и почему-то все ее остроты кажутся жалкими и неуместными — с тех пор много времени прошло, и та дерзкая, самоуверенная Лена, казалось, растворилась в прошлом. Однако вместо сочувствия в душе поднимается гнев — гнев на себя, за собственную слабость, за то, что позволяет этой женщине снова и снова выбивать себя из колеи, и гнев на нее, за то, что так легко отреклась от всего, что когда-то между ними было, словно этого и вовсе не существовало никогда. Зажигалка щелкает, высекая искру, и крохотный язычок пламени на мгновение озаряет лицо Лены, выхватывая из темноты резкие скулы и плотно сжатые губы, и этот мимолетный проблеск позволяет Оле увидеть в ее глазах усталость, выжженную изнутри. Но попытка удержать зрительный контакт проваливается с треском. В этот момент Серябкина чувствует себя оплеванной, униженной, будто ее вновь втоптали в грязь и выставили на всеобщее обозрение. Обида жгучей волной захлестывает изнутри, и хочется что-то сделать, как-то отомстить Лене за это демонстративное пренебрежение, но что именно — она не знает. — Раньше ты ради карьеры и не такое готова была вытерпеть… а теперь вот, сигарета. Забавно. Значит, даже ради приличия не смогла появиться на похоронах? Наверное, слишком тяжело было изображать скорбь. В этот раз Лена реагирует мгновенно: резким движением оборачивается и стремительно сокращает между ними расстояние, — так хищник набрасывается на свою жертву. На миг в голове проносится мысль о том, что сейчас последует удар, как это уже бывало в прошлом, когда Темникова, не в силах сдержать гнев, давала волю рукам. Однако вместо этого Лена останавливается в нескольких сантиметрах от нее, нарушая личное пространство и заставляя невольно отшатнуться назад. Сделав глубокую затяжку, выдыхает клубы табачного дыма прямо в лицо Оле, и этот жест кажется настолько оскорбительным, что все слова, которые хотелось сказать, мгновенно застревают в горле и вырываются противным кашлем. — А ты, Оля, лучше бы следила за собой и своими словами. Ты же у нас всегда такая честная и правильная, аж тошнит. Неужели тебе доставляет такое удовольствие копаться в чужой боли? Да, меня не было на похоронах, и что с того? Ты ведь понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти в последнее время. Но тебе, как всегда, главное выставить себя святой, показать всем, какая ты хорошая на фоне меня, последней мрази, да? Тебе же всегда это нравилось — быть лучше меня… Вместо ответа Оля отворачивается, чтобы прекратить этот ужасающий зрительный контакт, но не успевает, ведь Лена хватает ее за подбородок, не давая отвести взгляд, и заставляет смотреть прямо в глаза. Внутри все клокочет от обиды, отчаяния и невысказанных претензий. — Мне никогда не нравилось быть лучше тебя, я действительно не гналась за соперничеством. Мне всего лишь хотелось, чтобы ты была честной хотя бы с самой собой! — почти выплевывает слова ей в лицо. Невозможно понять, что сейчас творится в душе у этой женщины, смотрящей вдаль невидящим взглядом — то ли раскаяние, то ли сожаление, то ли просто усталость от бесконечной лживой игры. Оля пристально всматривается в ее лицо, пытаясь уловить хоть какой-то намек на истинные чувства, но видит лишь маску, идеально отточенную годами тренировок, за которой не проглядывает ничего, кроме холодной отстраненности и презрения к ней. Лена тушит сигарету о перила балкона, с силой раздавливая окурок, избавляясь от чего-то неприятного, и с каким-то болезненным любопытством проводит пальцами по шершавой поверхности, будто пытаясь почувствовать текстуру и вкус реальности, в которой она запуталась. — Ты мне противна, Лена, — вырывается случайно, но корить себя за это не видит смысла. — Просто противна, до тошноты, до рвотных позывов, до желания вымыть с мылом все места, к которым ты прикасалась. Вопреки ожиданиям, слова не вызывают у Лены никакой видимой реакции — нет никакой гневной тирады, колкого замечания или даже пощечины: она даже не вздрагивает, не морщится, не пытается огрызнуться в ответ — лишь слегка вскидывает брови, будто услышала нечто совершенно банальное и не заслуживающее внимания, а затем, медленно повернувшись к Оле всем корпусом, с какой-то змеиной грацией начинает сокращать между ними расстояние, пока не оказывается опасно близко, нарушая все границы и заставляя сердце бешено колотиться в груди, и только тогда начинает говорить так тихо, что приходится напрячь слух, чтобы разобрать каждое слово, словно это какой-то секрет, который нельзя доверить чужим ушам: — Ой, да ладно, не лукавь, — произносит Темникова, вглядываясь в карие глаза с каким-то странным, почти маниакальным блеском, — Ты просто злишься, что я не играю по твоим правилам и не падаю к твоим ногам, как раньше. Тебе ведь так нравилось мое обожание, правда? И ты, кажись, навсегда останешься той влюбленной дурочкой, готовой на все ради меня… Собрав остатки самообладания, Оля процеживает сквозь зубы: — Заткнись, — хрипло отвечает, сжимая кулаки до побелевших костяшек и стараясь не поддаться на провокацию. — Что, правда глаза колет? — Лена наклоняется ближе, почти касаясь губами уха, и шепчет нагло, обжигая кожу горячим дыханием. — Или ты просто боишься признаться самой себе, что я до сих пор вызываю у тебя что-то, кроме отвращения? — Ты ничего у меня не вызываешь. — Правда? — Лена тянется рукой и касается подбородка подушечками пальцев, заставляя ее снова посмотреть в глаза. В голосе звучит вызов и насмешка: — Тогда почему ты дрожишь? Оля больше не может терпеть: вырывается из цепких рук и буквально сбегает.

***

Если бы кто-то раньше сказал Оле, что после утраты близкого человека она будет так отчаянно хвататься за чужие руки в грязном подсобном помещении, позволяя этим самым рукам бессовестно хозяйничать на своем теле, что будет так пошло насаживаться на знакомо-чужие пальцы с бесстыдно мокрыми звуками, она рассмеялась бы этому человеку в лицо и посчитала его конченным идиотом. Сейчас же Оля, мысленно называя себя конченной идиоткой, была готова провалиться сквозь землю от стыда и отвращения к самой себе, но почему-то это совсем не мешало вырываться приглушенным протяжным стонам в ладонь Лены, зажимающую ей рот. На глаза то и дело наворачиваются слезы, что противно щиплют глаза и кожу, смешиваясь с остатками макияжа, размазанного по щекам, и каждая клеточка тела кричит о протесте, но вместо того, чтобы остановиться, Оля лишь сильнее впивается пальцами в чужую спину, срывая ногтями дорогую ткань пиджака, пытаясь выцарапать из этого тела все то зло, которое оно ей причинило — всю ту ложь, все то предательство, всю ту боль, которая уже много лет отравляет ее существование. Судорожные вздохи вырываются из груди, смешиваясь с прерывистыми стонами, и внутри все сжимается в тугой узел из стыда, отчаяния и какого-то болезненного возбуждения. Горячее дыхание обжигает шею, когда губы исследуют кожу грубыми поцелуями, а затем — зубы сжимают мочку уха до боли, зализывая после; резкий запах табака и дорогого парфюма заполняет легкие, вызывая тошноту, но и эта чертова тошнота кажется какой-то извращенной формой наслаждения. Глупое и пошлое желание унизиться до конца. Резкий толчок — и она болезненно ударяется спиной о холодную стену, в тот же момент Лена отрывается от нее, смотрит прямо в глаза, и во взгляде прослеживается какое-то хищное торжество, когда она тянется к уху и оставляет осторожный, почти нежный поцелуй за ним. — Стоило лишь немного надавить, и вот ты уже здесь, рядом со мной, со всем обожанием готова лизать мне пятки, — с придыханием шепчет Лена, и в голосе звучит откровенная похоть, смешанная с презрением. — Нравится, когда я использую тебя, как грязную тряпку, вытирая ноги о твою любовь? — слышно, как усмехается, — Не переживай, я позволю тебе кончить. Колени предательски подкашиваются, с новой силой вспыхивает нестерпимое желание, заставляющее сжать, словно вымаливая еще больше и еще быстрее, внутри себя чужие пальцы, продолжающие похотливо и грубо двигаться. От слов по коже пробегают мурашки, а внизу живота тянет противным, но знакомым томлением, становится ясно — она ничему не научилась, абсолютно ничему не научилась, и все эти годы борьбы с собой, попыток забыть и отпустить были напрасны, потому что стоило лишь Темниковой появиться в поле ее зрения, как все прежние клятвы и принципы рассыпались в прах, и Оля с распростертыми объятиями готова принять ее снова, помочь с любой проблемой и любить так же трепетно, как раньше. Только сейчас она понимает, во что ввязалась, и к какому дну стремительно падает — Темникова всегда выворачивала ее наизнанку, не прилагая усилий. Разум мерзко щелкает где-то на задворках, постоянно напоминая о последствиях, а тело требует продолжения этого унизительного, но такого желанного акта. Не в силах больше выносить это унижение, Оля сдавленно выдыхает: — Прекрати… Прекрати, прекрати. В тот же миг пальцы становятся более грубыми и напористыми — резкие толчки чередуются с издевательски-медленными круговыми движениями по клитору. Удушающий стыд смешивается с острым возбуждением, и Оля чувствует, как реальность начинает ускользать, растворяясь в тумане чувственных ощущений; каждая клеточка тела пульсирует в унисон с бешено колотящимся сердцем, и на мгновение ей кажется, что она сейчас взорвется от этого невыносимого напряжения, разорвется на тысячи осколков, разлетевшись по этому грязному подсобному помещению. А что после — соберет ли ее кто-нибудь? Темникова — вряд ли. И, если да, то захочет ли она вообще жить? Когда долгожданный оргазм накрывает ее с головой, выжигая все внутри дотла, Оля теряет всякую связь с реальностью: тело сотрясается от мелкой дрожи, из горла вырываются хриплые стоны, а слезы градом катятся по щекам, смешиваясь с потом, и в этот момент ей кажется, что она умирает. Что вот он — конец. Наконец настал. Но после смерти всегда наступает возрождение — и когда буря стихает, а сознание постепенно возвращается, Оля чувствует себя опустошенной и сломленной, словно из нее выдернули что-то неимоверно важное. Паршиво не только физически, но и морально — будто Темникова выцарапала когтями и забрала ее душу, оставив взамен лишь гадкое ощущение опустошения. От разрядки руки не слушаются. Ноги отнимаются. Лена отстраняется и, не удостоив ее ни разу поцелуем в губы, даже когда Оля тянется к ней и всем видом умоляет, глядит сверху вниз с любопытством и желанием. На лице написано — победила. А Оля, будучи преданной жалкой псиной, проиграла очередной раунд, и на этот раз уже не сможет вытереть пролитую кровь из сердца и души. — Полегчало? — надменно спрашивает Лена и, не дожидаясь ответа, грубо хватает Олю за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Отблагодари меня, — шепчет с придыханием, — Вылижи все, как делала в лучшие времена. По щекам текут слезы, но Оля не сопротивляется, послушно приоткрывая рот и принимая в него чужие пальцы, ощущая на языке солоноватый привкус собственной похоти. Покорно начинает облизывать каждый палец по отдельности, как хорошо выдрессированная Леной собачка, пока оба пальца не толкаются против воли в раскрытый рот, вызывая рвотный позыв, и в этот момент ей кажется, что она опустилась на самое дно, ниже которого уже просто некуда падать, — она готова на все, чтобы только заслужить хоть немного любви или хотя бы простого человеческого тепла от этой женщины, которая уже много лет является ее проклятием. Слезы, смешиваясь со слюной, стекают по подбородку, оставляя соленый привкус на губах, и Оля ощущает себя не столько униженной, сколько выпотрошенной изнутри. Когда пальцы с мокрым звуком покидают рот, оставляя после себя привкус стыда и отвращения, перемешанный с металлическим привкусом крови на языке, Лена, с каким-то брезгливым выражением лица вытирает испачканные пальцы о ткань своих брюк, словно избавляясь от чего-то мерзкого и нечистого, словно Оля — не человек, а грязная тряпка, которую использовали и выбросили за ненадобностью; и эта небрежность с презрением ощущаются гораздо больнее, чем любые пощечины и оскорбления в ее адрес, потому что в этот момент она понимает — для Лены она действительно уже ничего не значит, она лишь инструмент для удовлетворения низменных потребностей, способ заглушить боль и тоску, но не более того. Больше нет никакой любви. — Ты так и не научилась уважать себя, — так звучит искреннее сожаление, смешанное с укором. Действительно неожиданная для Лены искренность, но лучше бы она ненавидела. Ненависть всегда ранила Олю меньше, чем жалость, потому что жалость — это признание, что ты сломлена и слаба, и уже не способна на что-то большее. В то время как ненависть, какой бы жестокой она ни была, все же является проявлением хоть каких-то чувств, пусть даже негативных, но указывающих на то, что ты еще существуешь в мире этого человека, что ты еще не окончательно стерта из его памяти. — А ты так часто врешь, Лена, что я уже не различаю, где правда, а где вымысел, где искренность, а где очередная манипуляция, — смахивая слезы, произносит Оля, стараясь говорить как можно спокойнее и увереннее. — За все время ты ни капельки не изменилась. Застигнутая врасплох неожиданной прямотой, Лена на мгновение теряет самообладание, и на лице проскальзывает тень замешательства, но она тут же берет себя в руки, пожимает плечами и, не сказав больше ни слова, направляется к выходу, оставляя Олю одну в этом грязном подсобном помещении, наедине со своим стыдом и отчаянием. Темникова, несомненно, любила ее когда-то — в этом не было никаких сомнений, просто любовь эта была особенной и моментами жалящей. Любовь, вывернутая наизнанку. Ей всегда нравилось восхищение Серябкиной и преданность, но как только стоило чему-то гадкому произойти между ними и Оля пыталась приблизиться, то Лена сразу же выставляла колючки, стараясь как можно сильнее уколоть. Тем не менее, Лена не уходила — ей нужно было это обожание. Обе хорошо знают: никто никогда не любил и не полюбит ее так же сильно, как Оля, и можно сколько угодно себя обманывать.