Осенний вальс.

6 ноября 1836 года. Пламя свечи дрожало, отбрасывая зыбкие тени на стены кабинета. Чернильница стояла рядом, а в пальцах он сжимал перо, которое вот-вот сломается от напряжения. Пушкин смотрел на чистый лист, но слова не рождались. Как написать письмо, которое никогда не будет отправлено? Как сказать то, что не должно быть услышано? Он провёл рукой по лицу, стирая усталость. В голове — шум, в груди — странная пустота. И всё же он начал писать. >《Натали...》 Простое обращение. Без изысков, без фамилий и титулов. Так, как он всегда произносил её имя мысленно, без лишнего официоза, без стен, которые воздвигло между ними общество. > «Я пишу вам, зная, что эти строки никогда не дойдут до вас. Возможно, это и к лучшему. Вам не нужно видеть моих слов, не нужно знать, что я всё ещё живу воспоминанием о нашем разговоре, о той осенней ночи, когда ветер был нашим свидетелем. Вы сказали, что всё решено. Что поздно. Но, Натали, разве время имеет значение там, где правит сердце?» Он отложил перо, прикрыл глаза. В голове вспыхнули картины: её силуэт под фонарём, ветер, развевающий её волосы, её голос — едва слышный, но полный внутренней борьбы. "Тогда, возможно, всё было бы иначе." Если бы он пришёл раньше… Если бы не был таким упрямым, таким свободолюбивым, таким неугомонным. Но что теперь в этом толку? Он снова взялся за письмо. > «Я не смею просить вас вспомнить меня. Не смею надеяться, что вы храните в сердце то же чувство, что и я. Но если в какой-то тихий вечер, когда осенний дождь постучит в ваше окно, вас посетит тень воспоминания обо мне — позвольте ей остаться ненадолго. Это всё, что я прошу.» Свеча догорела, оставляя в воздухе тонкую струйку дыма. Пушкин перечитал написанное. Нет, это письмо никогда не увидит её глаз. Он сложил лист, спрятал его в ящик стола, где уже лежали десятки таких же ненаписанных признаний. Снаружи поднимался ветер, и в его завываниях ему слышался её голос.