The Teeth

Борис скалится зло и обреченно, и несмотря на все его слова и наигранно-позитивное поведение, я вдруг понимаю, как сильно он устал. Как для него это сложно, как его рвет на части от контекста этой несмешной ситуации, которая не приснилась бы мне и в кислотном трипе. “Хотя нет” - думаю я, - “приснилась бы.” Борис - исколотый. На сгибе локтя нет следов, но я, - я, как бы несуразно это не звучало, - опытный наркоман и я знаю. Я знаю, что под до отвращения соблазнительными брюками, что туго обтягивают его лодыжки и бедра, и задницу, не менее соблазнительную, чем всё остальное в нём, под всей этой шелухой... Я знаю, что там. Я знаю, что там и мне умопомрачительно горько. И что-то в груди назойливо тянет, будто я забыл выключить утюг, и он вот-вот пропалит мою грудную клетку изнутри. И по помещению потянется тошнотворный запах горелого, черного, угольного мяса. Если бы отчаяние имело запах, оно пахло бы мной. Борис скалится своими ужасными, новыми зубами и во мне вспыхивает желание вырвать их. Распахнуть его челюсть так, как растягивают пасть непослушным собакам, нежелающим есть таблетки, чтобы аж до щелчка. Выкорчевать это керамическое уродство у него изо рта по-одному. По-зверски и больно, Борис такого не заслужил, я знаю это, но желание не становится меньше от признания собственного садизма. Только наоборот, разгорается еще сильнее. Как бы глупо это ни звучало, мне нравились его зубы. Мелкие, кривые, неудобные и некрасивые. Наверняка, они сгнили от всех наркотиков, что он жрал, не зная ни совести, ни меры. Выпали по одному или все скопом, оставив за собой лишь кровящие десна. И только тогда Борис опомнился, посмотрелся, наконец, в зеркало. Ужаснулся. Нереалистично и совсем не в его духе, но вдруг? Вдруг эмоция ужаса родилась в нем впервые за все эти годы? Вдруг она проросла в нём как эти новые зубы, как сексуальные брюки и итальянские туфли? Вдруг он заполнил новым то место в своей душе, где когда-то обитал я? Вдруг он проснулся одним летним утром, одним жарким летним утром без меня, пошамкал стариковским, беззубым ртом и решил: все, надо позвонить в стоматологию? Вдруг он записался на процедуру, нарочито не поинтересовавшись, сколько она будет стоить, и продолжил жить свою замечательную новую жизнь с новыми зубами и без меня? Продолжил жить, выбросив воспоминания о том, как прикусывал мое горло, как оставлял отпечатки на груди и засосы - на шее? Как поедал мои губы своими; облупленными, ободранными до мяса? Вдруг? Ведь зачем хранить в памяти то, что не имеет ценности? Зачем откладывать в кору головного мозга то, в чем не нуждаешься? Кому придет в голову заниматься подобными глупостями? Ну разве что мне. “Мы были молоды, хотели девчонок” Молод был Борис. Я же чувствовал себя столетним старцем, кем-то вроде Гэндальфа, как я воображал, седовласым и бородатым. Молод был Борис, а я валялся на дороге в алкогольном угаре, надеясь, что меня переедет магическим образом оказавшаяся за углом машина. Девчонок тоже хотел Борис. И чего только стоила его Котку. И как же я ее ненавидел тогда, почти как идеалистического врага, как будто это она убила мою маму, и сломала мне жизнь тоже она. И только сейчас я понимаю: я ненавидел Котку, потому что ненавидеть Бориса я бы не смог. Если бы я тогда осознал в себе ненависть к нему, немедленно бы вздёрнулся на отцовском ремне. Больно, страшно и стыдно, я знаю. Я специально бы выбрал для себя такую смерть. Псина, кусающая кормящую руку, вот кем бы я себя посчитал. И поделом. Борис продолжает медитировать над иглой. Переводит взгляд от нее до меня и обратно. Глаза у него больные, почти-что звериные, яростные, с полопавшимися капиллярами. Он злится, я знаю. И продолжаю на него смотреть. Если нас настигала ломка, мы трахались. В редко и неожиданно вспыхивающих воспоминаниях я будто был зрителем в собственной голове. Со стороны наш секс походил на шебуршание двух щенят, валяющих друг друга в уличной грязи, и мне порой было до такой степени смешно, что, просыпаясь, я плакал. Поначалу, в неумелой дрочке к нам приходило спасение - блаженное забытье. Наутро нас отпускало и пока Борис кидался в меня тапками, я беспечно натягивал его кофту и спускался на кухню - сварганить что-нибудь для школьного ланча. Конечно, лишь в случае, если в холодильнике водилась еда. Потом мне перестало требоваться то ужасающее чувство, будто тебе раз за разом простреливают мозги, чтобы начать искать борисовой близости. Порой я мог ужраться с пары пляшек пива и потянуться к нему. Несколько раз получал в нос, но Борис никогда меня не отталкивал. Через несколько беззаботных часов сознание ко мне возвращалось, и я отправлялся в ванную: соскребать вместе с кожей синяки и засосы, выблёвывать в раковину свою ненужную никому нежность. Борис хотел девчонок, а я ненавидел осознавать себя нуждающимся. Я всегда являлся таким, тем не менее. Я был щенулей: наивно-невинный взгляд, детские щёки; и каждый стремился подать мне милостыню так отчаянно, будто я действительно был жалок. Я смотрю на Бориса. Он пожирает глазами иглу. Рука его дрожит, ступня вытоптывает по полу непонятный мне ритм, будто он кролик из диснеевского мультфильма. “Герой нашего времени,” - думаю я, - “любой современный сценарист удавился бы за такого антагониста.” Будь я сценаристом, удавился бы точно. Игла дрожит в чужих пальцах. За его спиной окно, в нем - Антверпен. Послезавтра у меня самолёт. - Борис, Он замирает. Зрачки перестают метаться из стороны в сторону, два пистолетных дула сосредотачиваются на мне одном. Когда в пятнадцать Бориса ломало, у него был я. - Иди сюда. Лицо его каменеет, дыхание на миг останавливается, и я успеваю подумать, что он, наверное, сейчас предпочел бы задохнуться, чем разделить со мной постель.  Скорее всего, какая-то из мириад саморазрушающих мыслей отражается на моем лице, но Борис вдруг отпускает шприц катиться по полу и неловким, неумелым движением перемещается ко мне. Сколько же я упустил, сколько же я потерял. И я никогда не перестану винить себя за то, что оставил его. За то, что уехал и потерял счет времени, забывшись в такой нормальной - но не для меня - жизни, понял я в эту секунду. Точно так же, как он никогда не перестанет винить себя за то, что сделал с картиной. От того, насколько сюрреалистично мы похожи, наружу рвется истеричный смешок. - Иди ко мне, Боря. Поцелуй потный, с привкусом моей горячки, с желчной кислинкой, украденной с корня чужого языка. В Борисе рюмка водки, во мне - доза пенициллина обязанная обеспечить мне выздоровление. Я забираюсь языком в его рот, обвожу керамические зубы, ненастоящие, но от того не менее острые. Ровные, на самом деле даже красивые. Здоровая, керамическая улыбка Борису идёт, даже если в голове и на душе у него многолетняя гниль, даже если улыбается он искусственными зубами, нежность ко мне в нём все равно настоящая. Борис впивается мне в шею своей новой челюстью и там наверняка надолго останется синяк. Я думаю, что могу к этому привыкнуть. По правде говоря, я никогда и не отвыкал.

***

Послезавтра я никуда не лечу.