Покоцанная акустика с порванной струной

Первый раз гитару в руки Стэн взял в десять, когда разбирал со взрослыми пыльный чердак. Дряхлая покоцанная акустика с порванной струной – мечта любого сорванца. Затаившись в углу и неловко повертев в руках её, он невесомо задел ногтями струны. Он ожидал от этого действия чего угодно: от невозможной какофонии звуков до прекрасной мелодии, но никак не хриплого на грани слышимости перезвона. Гитара звучала хрипло-тоскливо, натужно, горько, но практически неслышно. Словно одному ему передавала этот полувздох, из губ в губы. Он царапнул струны ещё раз, но уже сильнее, громче, увереннее. Захотел услышать её настоящий голос, а не предсмертный всхлип. Отец тогда пулей подомчался к нему, вырвал инструмент из рук, до алых капель крови оцарапав порванной струной Стэну палец. Стэнли промолчал, ни звука не проронил, только покорно отдал гитару и на подкорке памяти зафиксировал это невозможное ощущение острых струн под подушечками пальцев. За тот день Стэнли больше не увидел отца. Только поздним вечером тихой мышью крадучись мимо родительской спальни, он услышал незатейливый перелив мелодии. Пронзительный, сладко-горький, душащий до дрожащего перед глазами мокрого мира – фронтовая песня о любви и доме. Стэнли думал, что его отец никогда не был музыкантом. Но понял, что ошибался. Отец не заканчивал консерваторий и не писал рок-хиты, но он умел разговорить гитару – заставить её смеяться сквозь водопад слёз, вспомнить светлое в непроглядной тьме, затянуть протяжно и гортанно вместе с теми, кого уже давно нет в живых. В тот вечер Стэн понял, что настоящие музыканты – это те, кто могут разговаривать без слов – только перебором струн. Настоящая музыка – она про конец жизни. Настоящий голос гитары – громкий, пронзительный, визжащий, – голос принявших свой конец друзей из самых глубин земного ада. На двенадцатый день рождения ему дарят плейер с наушниками, но такому подарку он откровенно не рад. Стэнли знает, что никогда не забудет ту отцовскую песню – пропитанную кровью и болью потерь, телефонный провод между живыми и покойными друзьями, – и для него не существует уже другой музыки. Его не покоряет легендарный Курт Кобейн или зажигательный Джерард Уэй, он не тащится от зарубежного Rammstein’a как все его сверстники и ему не нужна попса ради фонового шума – зачем, если в жизни есть Ксено? Уингфилд парень неумолкающий, вечно разжёвывающий всю информацию до мельчайших деталей, заинтересованный во всём на свете – ровно как и в том, чтобы об этом всём рассказать – и Стэну этого вполне хватает. Звёздными ночами он предпочитает лежать молча и слушать звуки медленно разрушающегося дома, скрипы половиц и скрежет деревянных окон, а не засыпать в давящих на голову наушниках под топ-сто этого года. Одноклассники за обедом трещат о новых победителях “Грэмми” и Снайдер по обыкновению молчит, потому что ему совершенно точно нечего сказать. “А кто был твоим фаворитом, Стэнли?” – Ни за кого не болел. И вообще не смотрел. Он так-то и пульт от телевизора ещё полгода назад потерял где-то. “Я считаю что в этом году совершенно несправедливая оценка! Победить должна была ***, а не эта старая сука” – Все эти имена идут мимо, звучат писком цензуры в ушах и вылетают из головы буквально за секунду. Спроси кто его, о ком только что с бешеным огнём в глазах распалялась его одноклассница – он только промолчит. Потому что ничего не запомнил. И Стэн совершенно искренне благодарен шумному и быстрому появлению Ксено – тот как всегда прекрасно чувствует настроение Стэна, словно смотрит ему не в глаза, а прямо в душу и находит там ответы на все неозвученные вопросы. Спешно утаскавает за руку из-за стола, не заботясь о забытом ланч-боксе – там всё равно ничего важного нет, а у Стэна этих коробок дома гора и ещё один маленький сверху. Уингфилд снова врубает свой режим фоновой говорилки – начинает рассказывать о чём-то совершенно неважном, вроде бы о новой лабораторной по химии, и не требует никакой отдачи. Просто позволяет Стэну раствориться в его убаюкивающем негромком голосе и горячей ладони, позволяет отключить тяжелую голову и просто даёт ощущение дома и покоя: в настоящем доме Стэн всё меньше и меньше ощущает защищённость. И всё больше этот уют дарит Ксено. Перед тем, как снова разойтись по разным урокам, Стэн спрашивает самого себя, чем же музыка может быть лучше таких рассказов Ксено? К середине урока приходит к выводу, что абсолютно ничем. Бездушные заэкранные исполнители вхолостую проигрывают голосу настоящего дома. В его шестнадцать отец почему-то обеспокоился, что Стэн ещё ни разу не приводил домой девушку. А у Стэна расцветающие в груди алым маком чувства к лучшему другу и абсолютно нулевое представление о том, как подобраться к Ксено ещё ближе. И возможно ли это в целом. Отец достаёт тогда другую гитару – классика, почти что новая, с хорошими крепкими струнами и блестящей верхней декой. Шутит про соблазнение красивых длинноногих девчонок и нежно, со срывающимся с губ смешком, проводит пальцами по струнам, настраивает на слух, начинает бренчать что-то задорное и бессмысленное. Предлагает Стэну научиться и уверяет, что если к его-то внешности прибавить ещё и игру современной музыки на гитаре, то выйдет настоящий ходячий эликсир любви. Стэнли без сомнений отказывается, твёрдо убеждая отца и себя, что ему это не нужно, а после проводит бессонную ночь в своих фантазиях, где обязательно берёт в руки эту несчастную гитару и обязательно играет Ксено что-то трогательно-романтичное, стараясь выложить все слова через громкую и пошлую мелодию. Просыпается в холодном поту и неотрывно долго смотрит на свои ладони: на них точно нет крови, а у него в ногах не лежит коченелый труп. Потому что музыка – это разговор с теми, кого не должно остаться в живых. Он убеждается, что никогда и ничего не сыграет для Ксено. В восемнадцать Стэнли всё ещё зелёный и до невозможности наивный по сравнению со старшими товарищами, но за те месяцы, что он уже прожил в армии, успел возмужать, стать сильнее себя прошлогоднего, желторотого школьника. Его старшина был человеком весьма приятным, неожиданно человечно-добродушным для занимающего высокую позицию в армии. Он с первого дня им говорил, что важнее командного духа в их жизни уже ничего не может быть. –Вы сегодняшние уже не вы вчерашние, – вместо приветствия сказал тогда он, – и для вас сегодняшних уже не существует тех реалий, что вы оставили у порога родного дома. Здесь начинается новая жизнь и в этой жизни уже нет тех людей, которых вы любили в прошлой. Примите это и полюбите своих товарищей по оружию. Примите их как самых родных и близких друзей. Вы станете не просто одной командой – вы станете единым организмом. Поэтому нет для вас ничего важнее, чем научиться любить и уважать друг друга как самих себя. Снайдер в тот день мысленно покрутил у виска и подумал, что с такими проповедями их командиру больше подходит роль священника. Много лет спустя он повторял эту речь слово в слово всем новобранцам и в душе лелеял надежду, что хоть кто-нибудь прислушается, возьмёт в толк и действительно разделит свою жизнь на “до” и “после”. Что оставит звуки своего дома там, где ему место – вне зоны боевых действий. Потому что так действительно проще. Конечно Стэн и не думал забывать свой дом: Ксено, его голос, его запах, горячие ладони и чернющие глаза. Он пришёл сюда научиться защищать свой дом и ни за что не отступит от своей цели. Но жить, зная, что твоя жизнь в любую секунду может оборваться, лопнуть как старая гитарная струна, а тот человек, что остался дома даже не узнает об этом, – не сразу, не скоро, – не попрощается с тобой, оказалось сложно, душаще больно. А потом старшина в первый же вечер согнал их всех – мелких и беснующихся – в столовую, позволил последний раз провести трапезу в отрафирующихся домашних привычках и начал наигрывать на старой гитаре популярные песни. Играл он плохо, то и дело сбиваясь с ритма в попытке зажать сложный аккорд, а пел и того хуже – стая медведей на ушах танго станцевала. Но те из желторотиков, что были посмелей да понаглей быстро подхватили мотивы, затянули громче, дружнее, веселее. Стэнли смотрел на них сквозь прищуренные глаза, борясь с желанием заткнуть пальцами уши. Еда застряла поперёк горла. Ощущение острого локтя на своём боку он запомнил на долгие годы: девчонка, наверное его ровесница, растянувшая пухлые губы в широчайшей ухмылке тихонько подвывала в такт остальным. –Эй, пой с нами! – крякнула она и быстро отвернулась от Снайдера к старшине. Тот любовным взглядом обводил их, таких глупых и смешных, не распрощавшихся с домом и мирным небом над головой. Но сейчас для них не было ничего, кроме незатейливого мотива быстрой дворовой песни, что звучала в тот год из каждого утюга. Взгляд старшины нашёл Снайдера, поймал его в свои сети. Яркие задорные глаза комично подмигнули и привычное “чем чёрт не шутит” пронеслось истребителем в мозгах, оставив за собой затухающий белый след. Стэн тихонько замурчал себе под нос, постепенно вливаясь в общий нестройный хор. Музыка, навечно накрепко связавшая себя с трагедией войны впервые зазвучала в его жизни ярким всплеском счастья именно в армии. Какая ирония. Впервые по-настоящему сыграть на гитаре Стэн пробует, когда ему ещё не сильно за двадцать. Он пока не в высоких чинах, но ему уже доверяют серьёзную работу. Все они – люди морской пехоты и им не привыкать к долгим ожиданиям и плаваниям, где нечем скрасить вечера. На этой миссии ему везёт встретить свою товарку со времён учёбы – зажигательную девчонку с пухлыми губами и невероятной тягой к музыке. Ту, что когда-то толкнула его в объятия мелодий. Она коротает вечера на палубе под холодным морским ветром, любовно перебирая гитарные струны, собирая вокруг себя таких же неравнодушно-заскучавших товарищей, затягивая в унисон звучные песни: всё чаще военные, всё реже из молодёжных чартов. Он стоял к ним спиной, пока ветер не сменил своё направление, задувая дым от тлеющей сигареты ему в лицо. Она всегда была яркой звездой: невысокая и юркая, как моль бледная, но с яркими горящими глазами и перекашивающей лицо заводной ухмылкой. Его она заметила сразу, отняла пальцы от струн, активно замахала маленькой ладошкой. –Ох, Стэнли! А давай научу тебя играть? Садись-садись. – ей не требовалось согласие, она резко притянула Снайдера к себе за плечи, усадила на скамье вплотную с собой и резко впихнула в руки инструмент. А после тепло обхватила его запястья, как настоящий учитель становя, направляя, показывая, смешно ворча и заставляя по-доброму, по-братски смеяться и всех остальных. Собравшаяся гурьба улюлюкала и поддерживала их, подбадривала Снайдера, смеялась и забывала про все заботы. А забытое на долгое десятилетие ощущение острых струн под огрубевшими подушечками пальцев прострелило его, словно электрический заряд. Это оказалось не так сложно. А возможно просто Стэн был учеником способным. Но на всех свободных вечерах теперь играли они вдвоём: по очереди и дуэтом, запевая и давая петь толпе, смеясь посреди слов, сбиваясь и забываясь в морском ветре, сигаретном дыме, запахе мыла, пота и пороха, отдаваясь и отдавая себя целиком, сгорая и разносясь пеплом по бескрайней Земле, наутро восставая фениксами для продолжения дела, долга, службы. Каждый свой отпуск он проводил с Ксено. Если чему и научила его армия, то однозначно быть реалистом: каждый день может стать последним, каждый следующий отпуск может и не случиться. Он по обыкновению отпирает квартиру Уингфилда своим ключом, оставляет скромные пожитки в прихожей, откисает безвольной лужей с дороги и готовит ужин – сегодня на двоих. Когда поздним вечером вместо привычного холода и тишины Ксено встречает пряный запах с кухни и звук закипающего кофе, он счастливо хмыкает и готовится наслаждаться этими днями-неделями по полной. На заснеженной пустой улице одиноко мигает фонарь под счастливые визги молодой девушки: её парень подхватывает на руки, кружа и напевая что-то совершенно дурацкое, промахиваясь мимо каждой из существующих нот и срываясь в конце. Он чуть не роняет её в ближайший сугроб, но всё же удерживает и, пьяно смеясь, уносит прочь из мрачного переулка. Их громкие голоса слышны за много метров и Стэн с трудом узнаёт слетающую с губ парня мелодию. Ксено фыркает с глупости этих людишек, Стэну кажется, что в рыжем свете фонаря снег падает очень красиво, празднично, хотя до рождества ещё добрые полмесяца. Он сам не ожидает такого от себя, но тихонько под нос начинает мурлычить набившую оскомину доброй половине граждан “all i want is you”. Ксено недоумённо косится и касается замёрзшей ладонью лба Стэна – не заболел ли? А Стэна пьянит атмосфера и отдых, собственные невысказанные чувства и дурашливо-детское желание праздника. И он начинает петь громче. Разворачивается лицом к Хьюстону, отбегает на пару шагов назад, вытягивает руку в кожаной перчатке и нелепо-галантно скрючивается в три погибели – приглашает потанцевать. Заходится заливистым, заразительным – невозможно сопротивляться – смехом и громче и протяжнее начинает тянуть гласные, всё ещё ожидая руки Ксено. И тот протягивает, нежно вкладывает свои длинные пальцы в чужие, позволяет ухватить себя за талию, закружить в до ужаса уродливом танце, уронить себя в сугроб. Всё равно он тянет Снайдера за собой, так что какая разница? Главное, чтобы вместе и счастливые – а уж сухие или мокрые, здоровые или с температурой и противным хрипом вместо звучных голосов – совершенно не важно. Им едва перевалило за второй десяток – когда, как не сейчас, ловить ртом снежинки и возможность просто подурачиться, наслаждаясь чужими тёплыми и мокрыми руками? На востоке летом до невозможного жаркие и громкие, гремящие и зудящие дни и холодные, до гробовой тишины засыпающие ночи. Вечера в лагере, когда каждый из отряда возвращается живым и невредимым – единственная радость, согревающий костёр и сладко-горькие мелодии, сопровождающие треск углей – счастье, дающее силы просыпаться следующим утром. Жизнь снова сводит их вместе, в один отряд – Стэнли был бы рад называть её по имени, но каждым таким вечером всё больше убеждается, что звать её музыканткой естественнее и правильнее любых имён и прозвищ. Он играет с ней и для неё – для всех них, собравшихся, скучковавшихся у догорающего кострища ледяной ночью. Он играет им ту фронтовую песню из своего детства – песню, связавшую музыку со смертью, песню, ставшую хрупким стеклянным мостиком между ходящими по земле и лежащими в ней, – и у всех в сердцах она откликается громко, с разносящимся на далёкие километры эхом. Стэн никогда не позволит сыграть себе эту песню при ком-то ещё, кроме своих армейских товарищей – эта песня для будущих мертвецов и только они, каждый из них, понимают, что им это подходит как никому другому. Домой они возвращаются все и это самое радостное прощание на памяти Снайдера: на перроне стоят близкие многих солдат, они плачут – а как тут не плакать? – обнимаются, подхватывают друг друга, клянутся в любви и верности, радуются, благодарят Господа Бога. Его никто не встречает, но лишь потому, что о своём возвращении Стэн никого и не оповещал – зачем, если можно самому приехать, открыть квартиру своим ключом, отдохнуть и приготовить поесть? Как раз к вечеру управится. Музыкантка выходила с вокзала одна – в компании Стэна и гитары за спиной. –Никто не встретил? – с толикой дружеской издёвки спросила она, ткнув острым локтём Снайдера – от старых привычек никто не избавляется. –Ну, я никому и не говорил – пожимает плечами он. Зачем отвлекать человека от работы, если можно просто тихо зайти в его дом? У него был дом: в квартире Уингфилда не рады никому, кроме Стэна. И ему хотелось верить, что у его товарки тоже есть дом, где ей рады, где её ждут. –Как и я! – и она лучезарно и широко, до белых ровных зубов, улыбнулась. Единственное, чему был рад Стэн – в его памяти она навсегда осталась такой: улыбающейся, в последний раз счастливой. Громкой и уверенной в своих силах. Он узнал о её смерти в свой отпуск через общего товарища: хороший выстрел, пробивший насквозь лёгкое, далёкий и забитый госпиталь. Ей могли помочь, но не помогли, не успели. Как и многим – слишком многим – из них. Они расстались на том вокзале всего полгода назад и теперь больше никогда не встретятся. В квартире Уингфилда с полгода назад на стене в гостиной висела новая блестящая акустическая гитара – Стэн в рассказах о прошедшей службе упомянул, что играл своим сослуживцам, Ксено купил – вдруг сыграет и ему? Снайдер сказал, что этого никогда не случится. Впервые за много дней дом встретил Ксено отсутствием пряного запаха восточных приправ и тихой переливистой мелодией из гостиной. Стэнли, вжавшись в обивку дивана, покоил в руках впервые снятую со стены гитару, баюкал её, как малого ребёнка, перебирал ногтями струны, играл что-то очень важное для себя. На почти потухшем экране брошенного на полу мобильника горело сообщение о смерти какой-то девушки. Он не давал экрану погаснуть совсем, бросал взгляды на сообщение, перечитывал раз за разом, словно желая увидеть в этом сообщении другое имя, другое слово. Что угодно, но не “смерть”. В тот вечер ужин готовил Уингфилд, избегая любых восточных блюд и специй, привезённых Стэном из той командировки. –Она меня научила слышать в музыке не только голос смерти, а теперь сама им стала. Ксено больше никогда не просил сыграть ему что-нибудь на гитаре. На каждое сообщение о смерти своих армейских товарищей Стэнли реагировал одинаково: вжавшись в диван играл один незатейливый перелив мелодии. Пронзительный, сладко-горький, душащий до дрожащего перед глазами мокрого мира – фронтовую песню о любви и доме. Ксено же старался в такие дни ничем не выдавать своего присутствия в квартире: он умел ходить тихо, сливаться с белыми стенами, готовить беззвучно. Стэн никогда ничего не говорил, а на следующий день вновь становился собой – старался таким показать себя миру и Хьюстону. Окаменение на тридцать с лишним столетий стало страшнейшим испытанием для всего человечества. Но люди хуже тараканов – они и такое переживут. Цивилизация не восстановится до былого величия на их веку – на это нужно слишком много времени, которого у них нет. Но за те пятнадцать лет, что прошли с его пробуждения, они уже достигли многого и даже слишком – Ксено в этом убеждён, он знает, он своими руками этого добился. В новом мире Стэн стал пилотом и для беспокойного сердца Ксено не было большего облегчения – Стэна невозможно представить на безопасной и незапарной работе, но шанс авиакатастрофы меньше шанса автомобильной аварии, а Снайдер – превосходный пилот. На улице сгущались тяжёлые сумерки: фонарями были оснащены только главные улицы городов, в маленьких переулках, где прятались редкие людские домишки их ставить не стали. В холодной темноте перед своим домом доктор Уингфилд баюкал в своих руках гитару, выуживая из памяти лейтмотив старой мелодии из прошлой жизни, на слух стараясь подобрать аккорды, правильно изогнуть пальцы. –Хорошая песня. – тихо хмыкнули у него над головой, – Я присяду? И не дожидаясь ответа, тень человека подвинула Ксено вдоль лавки, ловко умещаясь рядом. –Вы военный? – спросил он – в темноте лица не различить, да Ксено и не старался – смотрел только на кривые гитарные струны. –Нет, я нет. Мой близкий друг им был. А я учёный. –Похвально. Как ваше имя, господин учёный? Думается мне, что я уже должен быть о вас наслышан – в этой жизни вы будете известнее всех мировых политиков прошлого. –Ксено Хьюстон Уингфилд. –Ксено Уингфилд? – молодой человек странно оживился, – А вы не были до окаменения другом капитана Стэнли Снайдера? –Ты его знаешь? – Ксено впервые оторвался от бесцельного мучения струн – мир вокруг словно погрузился в могильную тишину. –Много о вас от него слышал! Мы были хорошими приятелями по оружию, через многое прошли. – в кромешной тьме было не видно, но Ксено чувствовал мечтательную полу-улыбку собеседника. У самого всегда такая же расцветала на губах при воспоминаниях о Стэнли. – Кстати, как он сейчас? –Полагаю, что неплохо, получше нашего. Спокойнее. Ксено искренне надеялся, что сейчас Стэну как никогда спокойно – перед его глазами больше не разорвутся снаряды, а по сердцу не полоснёт очередная потеря верного товарища, близкого друга. По его сердцу уже ничего не полоснёт, потому что сердца у Стэна больше нет – его едва смогли собрать по частям, необходимым для опознания тела, найти то, что не сгорело, не было погребено под тяжёлым металлом, не разнесено хищными зверями. Снайдер был профессиональным пилотом, но летательные аппараты нового мира требовали усердных доработок и таких же, как и в прошлом, проверок.