Молитва о душевном покое

«Господи, даруй мне душевный покой, чтобы принимать то, чего я не могу изменить, мужество – изменять то, что могу, и мудрость – всегда отличать одно от другого»

Молитва была хрупкой, пустой мольбой, срывающейся с тех же губ, что когда-то ласкали залитую алым цветом кожу. Уилл не верил в Бога, Иисуса или Деву Марию, хотя его детские воспоминания были завалены проповедями воскресной церкви. Раньше именно там он погружался в самые глубокие уголки своего разума и старался выбраться оттуда вовремя, однако это никогда не получалось — сидящие рядом Божьи дети уже выпрямлялись после службы, а его движения всегда отставали от всех остальных. Один такой момент превращался в несколько, в неловкие паузы перед едой, когда его долго никто не мог заставить молиться, в торопливо пробормоченные оправдания, обрывающие беседу. Ритм его сердца знал эти слова, как и его разум, каким бы измученным он ни был. Тем не менее, они не приносили ему покоя. Это был рефлекс — скучное повторение слогов и строк, что убывали в ночь, когда сон избегал его, и выжженные в черепе, вмещающем мысли, которые выходили из-под контроля. Ганнибал Лектер впервые подслушал бормотание молитвы на месте преступления, к которому он сам не имел отношения. Её легко мог унести резкий ветер, но приглушенный голос Уилла не ускользнул от тщательно настроенных чувств Ганнибала. «Господи, даруй мне душевный покой…» Лектер знал: Уилл понимает — эта сцена не была творением Ганнибала, не только из-за отсутствия художественного подхода, но и из-за любого иного характерного отпечатка. Однако Ганнибал молчал, потому что ему нравилось наблюдать за тем, как работает его разум. Он чувствовал, как шестеренки его разума вращаются, царапая друг друга в своей лихорадочной настойчивости, сопровождаемые нахмуренными бровями Уилла и тем, как он кусал свою нижнюю губу. Его плечи были напряжены, одна рука дергала перчатку с другой, чтобы она не сжалась в кулак. Его губы едва разомкнулись. «Чтобы принимать то, чего я не могу изменить…» Фоном было замерзшее озеро, увядшая ива и ржавая, ветхая детская площадка, отмеченная предупреждающей лентой. Этот убийца не взял трофеев и не оставил ничего для расшифровки. Он не был таким щедрым, как Ганнибал, и не проявил ни заботы, ни раздумий. Жертвы были молоды. Как нарушенные обещания, их души задержались в провисших качелях и потрескавшейся пластиковой горке, их краски выцвели от непогоды и времени. Тела, которые убийца оставлял после себя, были покрыты слоем сажи, как от утраты. Поджог безумца. Уилл сглотнул, холод снега просачивался сквозь его ботинки. Его дыхание выходило белыми клубками, которые рассеивались, не достигнув серого неба. Окрашено ли оно остатками раздавленных углей? «Мужество – изменять то, что могу…» "Мрак настиг его", заметил Ганнибал с клинической отстраненностью. Это было заметно в колебании его голоса, в замедлении последних букв, как они утонули в тишине исчезающих снежинок. Уилл наконец освободил руку от перчатки и сжимал ее так, словно его пальцы скучали по гладкости пистолета или лезвия, за которое можно было бы ухватиться. Незавершенная молитва осталась в воздухе, как висящая на шее удавка. Ганнибал вдохнул холодный воздух, терпеливо ожидая. Продолжения не последовало. Уилл дрожал, его дыхание превращалось в облако пара. «И мудрость – всегда отличать одно от другого», — произнес Ганнибал, четко и ясно, словно разрезая Уилла словами с точностью скальпеля. По снегу раздался мягкий хруст — он подошёл ближе. Повисла пауза, словно весь мир затаил дыхание. Уилл медленно повернулся к нему, глядя пристально, но это был не бессмысленный страх. В его взгляде было отчаяние, равное остроте его черт, лицо покраснело от холода, глаза стали ледяными. Ганнибал смотрел в ответ спокойно, уголки его губ чуть приподнялись в едва заметной улыбке. — Конечно, ты знаешь её, — процедил Уилл сквозь стиснутые зубы. — Я не думал, что ты верующий, Уилл, — непринужденно отметил Ганнибал. — Я не... , — Уилл резко фыркнул, сорвав с себя другую перчатку и засунув руки в карманы. — Здесь ничего. Нам пора идти. Задерживаться здесь бесполезно. Он быстро пошел прочь, и его кудри выбились из аккуратной прически. Ганнибал стоял под зимним солнцем, его взгляд следил за отдаляющейся спиной Уилла. На его лице не было ни одного изъяна — ни малейшего следа того, что он использовал оружие. Призрак поцелуя коснулся скулы, далекий, как рассеянный пепел. Он выдохнул, не совсем вздох. Уилл уже подошел к машине и рывком открыл пассажирскую дверь, не оборачиваясь. — Боже, даруй ему хоть капли благодати.