Вина

С самого раннего детства Гарри слышал от своих тёти и дяди, что его родители были не самыми достойными людьми: они злоупотребляли алкоголем и вели недостойный образ жизни. К несчастью, а может, и к счастью для Гарри — ведь ему внушали только самое плохое о родителях, и он не хотел быть на них похожим, — это привело к тому, что они погибли в автомобильной аварии, оставив Гарри сиротой. Тётя и дядя постоянно твердили ему, что он должен быть им благодарен за то, что они приютили его и содержат. Детская психика хрупка, а душа доверчива, поэтому Гарри верил каждому слову и чувствовал искреннюю благодарность за то, что его приняли в свой дом. Хотя Гарри жил в тесном чулане без особых удобств, он не жаловался. Наоборот, он радовался, что у него есть крыша над головой, а не улица. Когда его оставляли без еды, он считал это справедливым — ведь он объедал своих опекунов. Он знал, что такие уроды, как он, не должны сидеть за одним столом с нормальными людьми, чтобы не портить им аппетит своим присутствием. Стараясь не быть обузой, он выполнял любое поручение: делал домашние задания за Дадли, убирал весь дом, каждый день выполнял мелкие поручения, стриг газон, ухаживал за цветами и готовил. Но всё равно чувствовал, что он для них обуза. В школе он старался не выделяться, хотя понимал все предметы и интересовался ими. Он знал, что таким уродам, как он, нельзя выделяться, и молчал, когда его спрашивали. Однажды, когда он получил пятёрку, а Дадли — двойку, его жестоко избили и на несколько дней заперли в чулане без еды. Несмотря на побои от Дадли и его компании, он всё равно любил кузена и всегда принимал его сторону — как-никак, он был его старшим двоюродным братом. Даже когда тётя Петунья или дядя Вернон били его (что случалось довольно часто), он был благодарен им за то, что они не выгнали его на улицу. Взрослые относились к нему благосклонно, говорили, что он слишком милый и похож на ангелочка! Иногда это не приводило ни к чему хорошему… Гарри рос тихим, почти незаметным ребёнком, убеждённым в собственной никчёмности и бесполезности. Хотя он справлялся со всей домашней работой, умел готовить, шить и стирать, он не чувствовал себя особенным. Однако порой (довольно часто) его посещали очень неприятные мысли, которые он прятал за маской безразличия, и никому ни разу не удалось разглядеть его истинное лицо, несмотря на его довольно мрачные раздумья… --- Это был обычный день, не предвещавший беды — хотя нет, день был необычный. Сегодня был день рождения Дадли. Одевшись, Гарри вышел на кухню и увидел стол, заваленный подарками для Дадли. Похоже, ему подарили новый компьютер, который он так хотел, ещё один телевизор и гоночный велосипед — не говоря уже обо всём прочем. Для Гарри оставалось загадкой, зачем Дадлику гоночный велосипед: кузен был очень пухлым и ненавидел физические упражнения, хотя с удовольствием кого-нибудь колотил. Любимой «грушей» Дадли был Гарри, но кузену не всегда удавалось его поймать, хотя чаще Гарри поддавался. Правда, поверить, что Гарри умеет быстро бегать, было трудно. Возможно, именно жизнь в тёмном чулане сделала Гарри меньше и слабее сверстников. К тому же он казался ещё меньше и тоньше, чем был на самом деле, потому что донашивал старые вещи Дадли, а тот был раза в четыре крупнее, так что одежда висела на Гарри мешком. У Гарри было худое лицо, костлявые коленки, чёрные волосы и ярко-зелёные глаза. Он носил круглые очки, склеенные скотчем, — единственное, что не давало им развалиться после того, как Дадли сломал их, ударив Гарри по носу. Гарри думал, что внешностью пошёл в мать, потому что выглядел женственнее остальных, а волосы и зрение достались ему от отца. Единственное, что нравилось ему в собственной внешности, — тонкий шрам на лбу в виде молнии и ярко-зелёные глаза, напоминавшие ему ярко-зелёную вспышку, которую он видел во снах… Шрам был у него, сколько он себя помнил, и почему-то Гарри чувствовал тепло, когда прикасался к нему. Первый осмысленный вопрос, который он задал тёте Петунье, был как раз о том, откуда у него этот шрам. — Ты получил его в автокатастрофе, в которой погибли твои родители, — отрезала она. — И не приставай с вопросами. «Не приставай с вопросами» — таково было первое правило, которое следовало соблюдать, чтобы мирно жить с Дурслями. Зайдя в ванную, он приступил к привычным действиям: умывание, чистка зубов и самое сложное — укрощение своей копны волос. Хотя волосы были мягкими и гладкими, они наотрез отказывались лежать ровно и почти всегда выглядели как воронье гнездо. Гарри тратил уйму времени, пытаясь уложить их. Он грустно вздохнул, вспомнив, как тётя часто стригла его, но волосы отрастали за одну ночь. Он знал, как дорого стоит парикмахер, и ему было бесконечно жаль родственников, которые столько денег тратили на его волосы. Хорошо, что они перестали его стричь, поняв, что это бесполезно. С трудом, но ему удалось немного пригладить волосы. В конце концов он собрал отросшие пряди, почти доходившие до лопаток, в хвостик. Вот он уже на кухне, готовит завтрак для всех и особые блюда в честь дня рождения Дадли. Все его движения были отточены годами готовки, а мастерство не уступало лучшим поварам. Накрыв на стол и, как всегда неосознанно, наложив на блюда чары, не дающие им остыть, он принялся за уборку всего дома. Каждую неделю он делал генеральную уборку: протирал пыль, наводил порядок на всех полках, мыл полы, выбивал пыль из мягкой мебели, а в первую очередь снимал пыль и паутину с потолка и люстр, мыл окна, чистил машину, затем стриг газон, удобрял клумбы, подрезал и поливал розовые кусты. В спальнях он, разумеется, пока не убирался — там спали его родственники, и он не хотел будить их спозаранку, но позже, когда они проснутся, он непременно наведёт там порядок. Раньше он пробовал дарить подарки Дадли и остальным, но тётя и дядя сердились, ругали его и били ремнём — вероятно, думая, что он что-то туда подложил. Его запирали в чулане и на несколько дней оставляли без еды, выпуская только затем, чтобы он приготовил им еду и убрал дом. Так что всё, что он мог сделать, — это приготовить побольше еды (хотя знал, что дяде и кузену не мешало бы похудеть) и испечь торт. Приготовив любимый кофе-глясе дяди Вернона и любимый цейлонский чай тёти Петуньи, Гарри взглянул на часы: пора будить тётю и дядю. --- Подойдя к двери их спальни, он тихо постучал. Мгновение спустя открыл дверь и приблизился, чтобы разбудить их. — Тётя Петунья, дядя Вернон. Пора вставать. — Они что-то пробормотали, но не пошевелились. Гарри повысил голос и добавил ещё одну фразу. — Тётя Петунья, дядя Вернон. Пора вставать. Сегодня день рождения Дадли. — Тут они начали просыпаться, хоть и неохотно, только потому, что сегодня был день рождения Дадли. — Встаём, встаём… Поганый мальчишка, — злобно прошипел дядя Вернон. Гарри вздрогнул от слова «мальчишка» — это было единственное слово, которое он ненавидел, и дядя Вернон знал это и постоянно повторял. Гарри почти смирился, что ему никогда не перестанут это говорить, а если дядя не скажет, значит, это уже не дядя Вернон. Гарри тихонько выскользнул за дверь и стал ждать их внизу, на кухне, с подносом в руках. Через несколько минут вышла тётя Петунья. Гарри подал ей её любимый чай. Она, как обычно, фыркнула и придирчиво осмотрела чашку, но всё же начала пить. Никогда в жизни она не признает, что ей нравится стряпня Гарри и что блюда, приготовленные не им, кажутся ей безвкусными. Затем, ворча, появился дядя Вернон. Гарри протянул ему любимый кофе и газету. Тот сразу же взял их, но окинул Гарри взглядом. Придраться было не к чему. Досадливо фыркнув, он уселся на диван и, читая газету, принялся пить кофе. А Гарри, по обыкновению, начал делать ему массаж ног. В день рождения Дадли тётя Петунья всегда будила его сама, и этот день не стал исключением. Итак, Дадли сидел за столом и считал подарки. Когда он закончил, его лицо вытянулось. — Тридцать шесть, — грустно произнёс он, укоризненно глядя на родителей. — На два меньше, чем в прошлом году. — Дорогой, ты забыл о подарке от тёти Мардж, он здесь, под большим подарком от мамы и папы! — поспешно затараторила тётя Петунья. — Ладно, но тогда получается тридцать семь. — Лицо Дадли покраснело. Гарри хотел помочь успокоить кузена, но промолчал, зная, что сделает только хуже. Прошлого раза хватило с лихвой. Тётя Петунья, почуяв опасность, быстро принялась его успокаивать. — Мы купим тебе ещё два подарка сегодня в городе. Как тебе такое, сладенький? Ещё два подарочка. Ты доволен? Дадли задумался. Похоже, в его голове происходила какая-то серьёзная и сложная умственная работа. Наконец он открыл рот. — Значит… — медленно произнёс он. — Значит, у меня их будет тридцать… тридцать… — Тридцать девять, мой драгоценный, — поспешно вставила тётя Петунья. — О! — Дадли, уже привставший, тяжело плюхнулся обратно на стул. — Ну тогда ладно… Дядя Вернон выдавил смешок. — Этот малыш знает, чего хочет, — прямо как отец. Вот это парень! — Он взъерошил Дадли волосы. Тут зазвонил телефон, и тётя Петунья метнулась к аппарату. Гарри с дядей Верноном смотрели, как Дадли распаковывает тщательно упакованный гоночный велосипед, видеокамеру, самолёт на дистанционном управлении, коробки с шестнадцатью новыми компьютерными играми и видеомагнитофон. Дадли сдирал обёртку с золотых наручных часов, когда тётя Петунья вернулась к столу. Вид у неё был раздражённый и одновременно озабоченный. — Плохие новости, Вернон. Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет взять его. Она махнула рукой в сторону Гарри. У Дадли от ужаса открылся рот, а Гарри почувствовал, как сердце подпрыгнуло от неверия. Каждый год в день рождения Дадли Дурсли увозили сына и его друга в Лондон на целый день: водили по паркам аттракционов, кафе и в кино. Гарри оставляли у миссис Фигг, сумасшедшей старухи, жившей в двух кварталах от Дурслей. Гарри ненавидел этот день. Весь дом миссис Фигг насквозь пропах капустой, и она заставляла его разглядывать фотографии всех кошек, когда-либо у неё живших. Раньше ему нравилось на них смотреть, но со временем это стало утомлять. И убираться в доме она ему не разрешала. Там было пыльно и всегда царил хаос, отчего Гарри морщился от беспорядка и чихал от пыли. — И что теперь делать? — злобно спросила тётя Петунья, с ненавистью глядя на Гарри, словно это он всё подстроил. Гарри понимал, что должен бы пожалеть миссис Фигг со сломанной ногой, но это было трудно — ведь теперь впереди был целый год до того дня, когда ему снова придётся разглядывать снимки Снежинки, Мистера Лапки и Хохолка, не говоря уже о грязи и пыли. Но в глубине души он радовался её несчастью. В конце концов, это он — хоть и неосознанно — заставил её споткнуться о собственную кошку и сломать ногу, когда недавно особенно сильно на неё рассердился. Уголки его губ почти незаметно приподнялись, но лишь на мгновение. — Можно позвонить Мардж, — предложил дядя. — Не говори ерунды, Вернон. Мардж на дух не переносит этого мальчишку, — фыркнула Петунья, закатив глаза. Дурсли часто говорили о Гарри так, будто его здесь не было или он был настолько глуп, что всё равно не понимал, что речь идёт о нём. — А что насчёт твоей подруги? Забыл, как её… Ах да, Ивонн. — Она в отпуске на Майорке, — отрезала тётя Петунья. — Вы можете просто оставить меня здесь одного, — вставил Гарри, надеясь, что его предложение всем понравится и он не будет обузой. У тёти Петуньи был такой вид, словно она проглотила лимон. — И чтобы, вернувшись, мы обнаружили дом в руинах? — прошипела она. — Но я же не собираюсь взрывать дом, — беззвучно возразил Гарри. — Может быть… — медленно начала тётя Петунья, покусывая губу. — Может быть, взять его с собой… и оставить в машине у зоопарка… — Я не позволю ему сидеть одному в моей новой машине! — возмутился дядя Вернон. Дадли разразился громкими рыданиями. То есть на самом деле он не плакал — настоящих слёз у него не было уже много лет, но он знал: стоит скорчить жалобную мину и завыть, как мать и Гарри сделают для него всё, что угодно. Я снова хотел успокоить Дадли, но решил промолчать, понимая, что сделаю только хуже. — Дадличка, мой маленький, мой сладкий, пожалуйста, не плачь, мамочка не позволит ему испортить твой день рождения! — воскликнула миссис Дурсль, крепко обнимая сына. — Я… Я не хочу… не хочу, чтобы он ехал с нами! — выдавил Дадли сквозь громкие, совершенно фальшивые всхлипы. — Он… Он всегда всё портит! Миссис Дурсль обняла Дадли, а тот высунул голову из-за спины матери и состроил Гарри отвратительную гримасу. В этот момент раздался звонок в дверь. — О боже, это они! — В голосе тёти Петуньи звучало отчаяние. Через минуту на кухню вошёл лучший друг Дадли, Пирс Полкисс, с матерью. Пирс был тощим мальчишкой с крысиным лицом. Обычно именно он держал жертв Дадли, чтобы те не вырывались, пока Дадли их лупил. При виде друга Дадли тут же прекратил притворный плач. Полчаса спустя Гарри, не смея поверить в своё несчастье (ведь он был для них обузой, балластом), сидел на заднем сиденье машины Дурслей с Пирсом и Дадли и впервые в жизни ехал в зоопарк. Тётя с дядей так и не придумали, с кем его оставить. Но прежде чем Гарри сел в машину, дядя Вернон отвёл его в сторону. — Я предупреждаю тебя, — угрожающе произнёс он, наклонившись к Гарри и багровея лицом. — Предупреждаю, мальчишка: если ты выкинешь что-нибудь — что угодно, — просидишь в чулане до самого Рождества! — Я буду хорошо себя вести! — пообещал Гарри. — Честное слово… Но дядя Вернон ему не поверил. Ему никто никогда не верил. Проблема была в том, что с Гарри то и дело происходили довольно странные вещи, и бесполезно было объяснять Дурслям, что он тут ни при чём. Гарри поджал губы. Он понимал, почему ему не доверяют. Эти странные вещи случались постоянно. Но со временем он научился их контролировать и иногда использовал осознанно. Например, мог без усилий приподнять диван или создать светящийся шарик. Но тёте и дяде он, конечно, ничего не рассказывал, боясь их гнева. Всю дорогу дядя Вернон жаловался тёте Петунье на окружающий мир. Он вообще любил жаловаться: на сослуживцев, на Гарри, на совет директоров банка и снова на Гарри. Банк и Гарри были его любимыми — то есть нелюбимыми — темами. Однако сегодня главным объектом его претензий стали мопеды. — Носятся как ненормальные, мерзкое хулиганьё! — проворчал он, когда их обогнал мопед. Гарри хотел рассказать им сон про летающий мопед, но захлопнул рот с тихим щелчком, зная, что им это не понравится. Вернон подозрительно покосился на него, будто услышал его мысли, но отвлёкся на очередной мопед. Дурсли терпеть не могли, когда он задавал вопросы, но ещё больше ненавидели, когда он говорил о чём-то странном, будь то сон или что-то увиденное в мультфильме. Дурсли сразу же приходили в бешенство, словно считали это его собственными идеями — совершенно лишними и очень опасными. Воскресенье выдалось солнечным, и в зоопарке было полно народу. У входа Дурсли купили Дадли и Пирсу по большому шоколадному мороженому, а Гарри достался дешёвый фруктовый лёд с лимонным вкусом — и то лишь потому, что улыбчивая мороженщица, обслужив Дадли и Пирса, спросила, чего хочет третий мальчик, прежде чем его успели утащить. Но Гарри даже не радовался; он был для них обузой, бастардом, и лизал фруктовый лёд без всякого энтузиазма — хотя не мог не признать, что теперь это его самое любимое мороженое, хоть и первое в жизни. Наблюдая за чешущей голову гориллой, он размышлял, как мог бы убить нескольких человек. Я тряхнул головой, прогоняя дурные мысли. После обеда они отправились в террариум. Там было прохладно и темно, за освещёнными стёклами прятались рептилии. Едва Гарри вошёл, по телу пробежала приятная дрожь. За стеклом по камням и корягам ползали и скользили всевозможные черепахи и змеи. Гарри было интересно всё, особенно змеи, но Дадли и Пирс настаивали на том, чтобы добраться до места, где обитают ядовитые кобры и огромные питоны, способные задушить человека в объятиях. Дадли быстро нашёл самую большую змею в мире — Гарри знал что эта змея ещё не самая большая, но ему нравилось видеть дажли счастливым. Она была настолько длинной, что могла бы дважды обвиться вокруг дядиного автомобиля, и такой сильной, что могла раздавить его в лепёшку, — но в тот момент явно была не в настроении демонстрировать свою мощь. Честно говоря, она просто спала, свернувшись кольцами. Дадли прижался носом к стеклу и уставился на глянцевые коричневые кольца. Гарри тоже бросал на неё украдкой взгляд, отмечая её красоту. — Сделай так, чтоб она пошевелилась, — заныл он, обращаясь к отцу. Тут Гарри стало жаль бедную змею. Дядя Вернон постучал по стеклу, но змея продолжала спать. — Ещё раз! — скомандовал Дадли. Дядя Вернон забарабанил по стеклу костяшками пальцев, но змея не шевелилась. — Скукотища! — взвыл Дадли и побрёл прочь, громко шаркая ногами. Гарри встал на освободившееся место перед окошком и посмотрел на змею. Он бы не удивился, если бы она умерла от скуки: змея была совсем одна, в окружении лишь глупых людей, целый день колотивших по стеклу, чтобы заставить её двигаться. Это было даже хуже, чем жить в чулане. По крайней мере, Гарри мог выходить из чулана и бродить по всему дому. Внезапно змея открыла блестящие глазки-бусинки. Затем очень-очень медленно подняла голову, так что та оказалась вровень с головой Гарри. Змея ему подмигнула. Гарри уставился на неё во все глаза. Он тряхнул головой, отгоняя галлюцинацию: он знал, что змеи не умеют подмигивать. Он вычитал это в библиотеке, где прятался от Дадли, когда тот в очередной раз решал его избить. Вскоре он стал ходить в библиотеку чаще и, обладая хорошей памятью, запоминал каждую прочитанную книгу. Он быстро огляделся, чтобы убедиться, что никто не смотрит, — к счастью, рядом никого не было. Повернулся обратно к змее и тоже подмигнул, понимая, что это глупо, но сильное детское желание пересилило. Змея мотнула головой в сторону дяди Вернона и Дадли и возвела глаза к потолку. А затем посмотрела на Гарри, словно говоря: «И так каждый день». — Понимаю, — пробормотал Гарри, хотя не был уверен, что змея слышит его через толстое стекло. — Наверное, это ужасно надоедает. Змея энергично закивала. — Кстати, а откуда вы родом? — поинтересовался Гарри. Змея ткнула хвостом в табличку рядом со стеклом, и Гарри тут же перевёл на неё взгляд. «Удав обыкновенный, Бразилия», — прочитал он. — Думаю, там было куда лучше, чем здесь? Удав снова ткнул хвостом в табличку, и Гарри прочитал: «Данная змея родилась и выросла в зоопарке». — А, понимаю, значит, вы никогда не были в Бразилии? — сказал Гарри, слегка нахмурившись и покусывая губу. Ему стало жаль змею, прожившую всю жизнь за этими окошками, а не на воле… Змея покачала головой. И тут за спиной Гарри раздался пронзительный вопль Пирса, и оба — Гарри и змея — подпрыгнули от неожиданности. — ДАДЛИ! МИСТЕР ДУРСЛЬ! СКОРЕЕ СЮДА, ПОСМОТРИТЕ НА ЗМЕЮ! ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ОНА ВЫДЕЛЫВАЕТ! Через мгновение, пыхтя и отдуваясь, к окошку приковылял Дадли. — Пошёл отсюда, ты, — злобно усмехнувшись, бросил Пирс и с силой толкнул Гарри в ребро, отчего тот зашипел от боли. Гарри, не ожидавший удара, упал на бетонный пол, мысленно проклиная надоедливого друга кузена и потирая ушибленное место. Он с тихой яростью посмотрел на Пирса, кусая до боли губу и впиваясь ногтями в ладони так, что костяшки пальцев побелели. Последовавшие события развернулись так стремительно, что никто не понял, как это произошло: в первое мгновение Дадли и Пирс стояли, прижавшись к стеклу, а уже через секунду они отпрянули от него с криками ужаса — но змея уже нацелилась на одного из них, и этим одним был Пирс. Кольца удава сомкнулись вокруг его шеи, точно холодный живой капкан. Сначала давление казалось почти нереальным, но с каждым мгновением оно становилось всё сильнее, всё безжалостнее. Воздух исчезал, словно сама тьма вытягивала его из лёгких. Его лицо исказилось немым ужасом. Глаза широко раскрылись, отражая отчаянную борьбу инстинкта выживания с неумолимой силой, сжимавшей его всё крепче. Пальцы судорожно цеплялись за гладкое мускулистое тело змеи, но каждое движение лишь подчёркивало его полную беспомощность. Вокруг воцарилась странная тишина. Только слабый шорох чешуи и прерывистое дыхание нарушали её. Мир Пирса начал расплываться по краям, словно его медленно поглощал густой чёрный цвет. Силы покидали его капля за каплей. Борьба становилась всё менее яростной, движения — всё более вялыми. И когда последние попытки сопротивления угасли, осталась лишь неподвижная фигура в объятиях древнего хищника, и вновь опустилась тяжёлая, давящая тишина. Первые несколько секунд никто не понимал, что происходит. Люди у вольера смотрели с растерянным любопытством, ожидая, что сейчас раздастся свисток смотрителя или чей-то окрик, и всё закончится. Но время шло, а картина перед ними становилась всё более реальной. По толпе пробежал тревожный шёпот. Кто-то вскрикнул. Молодая женщина закрыла рот руками и попятилась, не в силах отвести взгляд. Рядом заплакал ребёнок, вцепившись в куртку отца. Мужчина попытался увести его подальше, но то и дело оглядывался через плечо. Паника расползалась незаметно, словно невидимая волна. Одни трясущимися руками доставали телефоны, другие кричали, требуя позвать работников зоопарка. Воздух наполнился криками, плачем и обрывками фраз. Кто-то молился. Кто-то отворачивался. Кто-то продолжал смотреть, прикованный к месту ужасом. На всех лицах читалось одно и то же чувство — ледяное осознание того, что они стали свидетелями кошмара, который ещё долго будет преследовать их в воспоминаниях. Гарри сел и чуть не открыл рот от удивления, но тут же его захлопнул, лишь широко распахнув глаза от изумления (понимая, что разевать рот некультурно). Стекло, за которым сидел удав, исчезло. Что-то тёмное внутри него начало злорадствовать над бедой задиры, и уголки губ непроизвольно поползли вверх, но, заметив это, Гарри прикрыл нижнюю часть лица, чтобы никто не увидел. На несколько мгновений всё замерло. Удав оставался недвижим, словно прислушиваясь к чему-то, понятному только ему. Затем его кольца медленно ослабли. Тело жертвы безвольно опустилось на землю, а огромная змея плавно отвернулась. Толпа ахнула от нового приступа ужаса. Никто не ожидал того, что случилось дальше. Вместо того чтобы остаться рядом, удав стремительно заскользил прочь. Его мощное тело волнами двигалось по земле с пугающей скоростью. Люди в панике бросились врассыпную. Кто-то закричал, указывая на открывшийся проход, кто-то споткнулся в попытке убежать. Страх мгновенно сменил оцепенение. Если прежде опасность была по ту сторону ограждения, то теперь она двигалась среди хаоса, и никто не знал, куда направится хищник в следующую секунду. Завыли сирены тревоги. Сотрудники зоопарка кричали посетителям покинуть территорию и сохранять спокойствие, но слова тонули в гуле голосов. Над дорожками поднялась паническая волна. А удав скользил вперёд — бесшумный, быстрый и жутко спокойный среди всеобщего ужаса. Казалось, он совсем не замечал криков вокруг, ведомый лишь древним инстинктом, уводящим его прочь от места происшествия. Проползая мимо Гарри, удав — Гарри мог бы поклясться — не то прошипел, не то сказал ему (он не знал почему, но мог его понять): «Бразилия — вот куда я отправлюсь… С-с-спасибо, амиго…» Смотритель террариума был в шоке. — Но здесь же было стекло, — без конца повторял он. — Куда исчезло стекло? Когда змея скрылась из виду, на несколько секунд воцарилась странная тишина. Казалось, весь зоопарк разом перестал дышать. Затем шум вернулся. Люди заговорили одновременно. Одни кричали на сотрудников, другие пытались дозвониться до экстренных служб, третьи просто стояли, не в силах осознать произошедшее. Несколько посетителей окружили лежащего на земле, пытаясь помочь, но боясь навредить. — Скорая уже едет! — громко повторял мужчина с телефоном в руке. Работники зоопарка быстро оцепили территорию. Один из них постоянно оглядывался, опасаясь, что удав может появиться снова. Другие просили людей отойти и освободить пространство для медиков. Время тянулось мучительно медленно. Лежащий человек выглядел поразительно беззащитным среди всей этой суеты. На асфальте валялись забытые вещи, вокруг собрались десятки потрясённых свидетелей. Многие уже не смотрели на него прямо. Они переговаривались шёпотом, словно громкий голос мог сделать случившееся ещё более реальным. Наконец вдалеке послышался звук сирены. Головы сразу повернулись в ту сторону. Кто-то облегчённо выдохнул. Кто-то закрыл глаза. Для многих этот звук означал, что кошмар постепенно уступает место действиям, способным что-то изменить. Через минуту к месту происшествия подбежали медики с оборудованием. Толпа начала расступаться. В воздухе всё ещё висели страх и напряжение, но вместе с ними появилась и надежда. А надо всем этим стоял обычный шум зоопарка — пение птиц, шелест листвы, далёкие голоса посетителей. От этого контраста происходящее казалось ещё более нереальным, словно страшный сон вдруг вторгся в обычный летний день.