Прости меня, Саша...

Февральский воздух был тяжёлым, пропитанным холодом и предчувствием беды. Александр стоял на заснеженном поле, сжимая в руках пистолет, но его пальцы дрожали не от холода. Напротив — Жорж. Всё такой же красивый, уверенный, с чуть насмешливой улыбкой на губах. — Ты ведь не хотел этого, Пушкин, — голос Дантеса был мягким, но Александр только усмехнулся. — А ты хотел? — в его тоне было больше горечи, чем злобы. Они оба знали ответ. Не хотели. Никогда. Но таков был их последний танец, дуэт, в котором не могло быть победителей. Один. Снег скрипит под ногами, дыхание превращается в пар. Два. Пушкин прищуривает глаза, но не поднимает пистолет. Три. Выстрел. Боль опалила тело. Александр пошатнулся, но на губах мелькнула едва заметная улыбка. В последний миг он увидел, как Дантес рванул к нему, забыв о дуэльных правилах. — Черт возьми, — прошептал Жорж, подхватывая его прежде, чем он упал. — Зачем ты… Пушкин закашлялся, ощущая тёплую влагу крови на губах. Пальцы Дантеса дрожали на его руке, сжимая её, словно мог удержать его здесь, не дать исчезнуть. — Ты… — Пушкин сглотнул, глядя прямо в эти голубые, до боли знакомые глаза. — Всегда был чертовски хорош собой, Дантес. И закрыл глаза. Жорж не позволил ему упасть в снег. *** Жорж не знал, сколько прошло времени. Секунды, минуты — они растекались по снегу вместе с кровью, горячей, алой, пропитывающей его перчатки. — Чёрт… — Он сорвал их, отбросил прочь, как будто мог стереть сам факт произошедшего. Пушкин почти не дышал. Губы побелели, но на лице всё ещё играла эта чертовски упрямая, знакомая улыбка. Как будто он не боялся. Как будто… он знал, что всё должно было закончиться именно так. Жорж не мог этого принять. — Врача! — взревел он, не обращая внимания на дуэльного секунданта. — Сейчас же! Кто-то метнулся прочь. Дантес не отпускал его руку. — Ты упрямый ублюдок, Саша, — прошипел он, придвигаясь ближе, чуть не касаясь лбом холодного, влажного от снега лба поэта. — Ты не смеешь умирать, слышишь? Тёплая ладонь вдруг дёрнулась, пальцы слабо сжали его запястье. — Ты… впервые… называешь меня по имени… — голос был слабым, но в нём всё ещё слышалась та же самая дерзость. Жорж закрыл глаза, чертыхаясь на французском. — Прекрати говорить, ты тратишь силы… — Всегда… тратил их… на ерунду… — Пушкин на миг зажмурился, дыхание сбилось. — Даже на… ненависть к тебе… Жорж резко втянул воздух. — Ты… — Дурень… — слабый смешок. — Это всегда… было чем-то… другим. Жорж замер. Слова застряли в горле, не вышли наружу. Дантес мог сказать многое — мог признаться, мог выругаться, мог разразиться речью о том, что они оба идиоты… но он сделал только одно. Он стиснул пальцы Александра и поднёс к своим губам. — Я знаю, — прошептал он. — Чёрт возьми, Саша… Я всегда знал. Пушкин больше не ответил. Пушкин больше не ответил... Жорж не дышал. Нет, нет, нет. Он чувствовал, как его собственное сердце гулко бьётся в груди, но ладонь, что он сжимал, вдруг стала неподвижной. — Нет… — его голос сорвался. Жорж резко тряхнул его за плечо, как будто мог разбудить, заставить открыть глаза, произнести ещё одно дерзкое замечание, ещё одну насмешку. Но Пушкин оставался неподвижен. — Саша, не смей, — прошипел он, вцепившись в его одежду, зарываясь лицом в плечо. — Ты не можешь… ты не имеешь права… Тишина. Только завывание ветра и тихие голоса людей позади. Жорж чувствовал их взгляды, но не слышал их слов. Всё, что он слышал — это свой собственный голос, ломающийся на грани крика. — Вернись, слышишь?! Только холодный воздух в ответ. *** Его оттащили. Он не помнил, как это случилось, не помнил, кто рискнул коснуться его, чтобы разжать пальцы, всё ещё сжимающие Пушкина. Он кричал, вырывался, его руки были в крови — но не в его, не в своей. Где-то внутри него что-то сломалось. *** Прошло три дня. Он стоял перед гробом, глядя на него пустым, выжженным взглядом. Никто не осмеливался подойти. «Ты сделал это», — шептал его собственный разум. Жорж не пытался спорить. Он протянул руку, кончики пальцев коснулись дерева. Холодного. Безжизненного. Такого же, как теперь был тот, кто лежал внутри. Он закрыл глаза. И только шёпотом, только для себя самого, произнёс: — Прости меня, Саша… Но ответа не было.