Ловушка для бабочки

      Ядро светило чище и теплее иных пятен света. Ядро означало рассвет, рассвет манил отчаянным желанием увидеть солнце — и если б Фаенон обернулся, посмотрел вокруг, увидел бы молебный фонтан, то в отражении воды, неясно чьей волей — Фагусы, Кефала или Аквилы — рябили бы костяные рога. Отражения читаются при свете — задуматься, что несёт на плече тьму поверх плаща, пошитого Аглаей, осталось так и несделанным делом из бесконечного списка. Стоит ли заниматься гаданием по воде? Она в Охеме для более приятных вещей.       Колени стискивали рёбра. Фонтан смывал каждое касание, каждое липкое, паром согретое прижатие тела. Она любила слушать, как стремятся колыхнуть воду ливневые потоки струн-дождей. Иногда уподоблялась им, легкомысленно играя каплями на золотой нити. Никто не видел — никто не должен был видеть. Она позаботилась обо всех кроме него.       Играя шахматами и жертвуя королевой, она порой сетовала, что до края дошедшую пешку не обратить в короля — пусть жертвой ещё и пешки. Что плохого, чтоб король переместился с края доски на другой? Закономерно ведь — раз пешку вели, оберегали тонким расчётом ради какой-то высшей цели. Почему не провернуть этот трюк? Против правил? Она мечтала хоть раз их нарушить. Позволить так сделать она могла лишь своей пешке.       Жаль, что будучи слепой, она не разглядела, что на доску ставит вместо белой чёрную. Фаенон подал ей именно такую. На ощупь не понять цвета.       Добиться её внимания заняло долгих лет и немало трудов. Мнительность жадна до правдивых фактов — и управлять своей легендой приходилось только на исключительной правде.       Как же обмануть читающую пути? Как солгать ей достаточно сладко, чтоб польстилась на изысканность, чтоб за небрежностью не распознала расчёт и затаенное, запрятанное завистливое ожидание? Слишком резко и громко — привлечёт внимание, слишком тихо, украдкой, излишне мягко трогая губами воздух — задумается, в чём прелесть этой тайны, а там и до сути обмана недалеко. Нет, лгать надо иначе. Лгать… Лгать ненавидящей лжецов, но вынужденной их прощать. Лгать тем способом, которого она ещё не знает — чтоб не распознали её золотые дрожащие нити. Аглая… Народом обожаемая, Сенату ненавистная, чужая, чуждая их интригам, потому как плетёт собственные… Или не плетёт? Или на самом деле лишь тактически мыслит, как создать из слухов сеть, а из догадок оборону? Знала бы, чем всё кончится, в кокон обернула бы не Охему, а собственное сердце.       Зло рождает усмешку — она ведь от сердца отрекается титанам в дар. Сама себе, по иронии, врëт. Никакая она не особенная. Такой её делает лишь ядро…       Вот и способ солгать… Особенная?.. Уверенная в собственной важности. Значимая. Манерная, изящная — на доске самая важная фигура. Самая привлекательная, самая дальноходная… Она уверена, что вызывает или любовь, или ненависть, и на всё отвечает только титаническим равнодушием. Однако если хочешь ей солгать — не дай ей шанса задать вопросы. Нити, не связанные в сеть, лжеца не поймают.       Аглая… Он уже придумал, что скажет, как себя поведёт, и чём всё для неё обернётся.

***

      Не будучи доверчивой, но привыкшей, что любой златиус намерениями чист, она сдалась. Поверила самой беспечной лжи на свете — и чем глупее она звучала, тем сильнее верилось. Он клялся в любви, слагая стихи лучше, чем ораторы на Мраморных улицах. Аглая ненавидела стихи и рифмоплëтов — а те множества мужчин, что не побоялись их сложить для неё, оставляла разочарованными и пустыми. Когда в любви клялся Фаенон, она сокрушалась, что забыла, как любить. Он говорил, что если дать любви шанс, она непременно вспомнит. Ядро внутри неё, потревоженное богохульством, от этих слов только горело жарче — сеяло почти заметные искры, простому со стороны взгляду напоминавшие мелких бабочек, такие же жёлтые и сияющие — он один знал, что они лишь частицы негодования, яркие, тлеющие особенной обидой: будто бы желая полюбить, она не могла.       Осталось убедить её в обратном. Найти подход вывереннее и точнее, чем обычно находит она. Вряд ли возможно, но если простит крошечную ложь, не усмотрит за ней крамольного мотива, то получится. Получится и жадно над ней облизнуться — она истрактует неправильно, ошибётся, забарахтается в ловушке, в чёрном её потоке. Отдаст своё пламя…       Пальцы дрожат, томимые влечением. Изводит нутро желание к ней прикоснуться, ядро вырвать, заглушить его титанический, оскорблённый рëв и омрачëнную тишину присвоить себе. Она не будет плакать — она отдаст ядро добровольно, возжелав поделиться теплом. Научить, как с ним управляться. Ревность слегка глушит первичные, простые мотивы, но делает их проще и злее — могла бы так учить кого угодно, но выберет его. Полюбит, обласкает именно его — не кого-то ещё, не другого златиуса и уж точно не пыль Охемы под ногами — ни воина, ни беженца, ни торговца, ни рифмоплета, а его — Фаенона Спасителя, Фаенона… во мраке или без него.

***

      Он лгал, что Спаситель, но что любит, не считал ложью. Любовь была странна и чужда, во всяком случае, к человеку, но любовь к ядру… Себе присвоить, завлечь, похитить, слизнуть со свечи искру, обжигая язык, вдохнуть поглубже горелой плоти, ведь она, священная, горит — доказывает, что не камень Кремноса, а живая, дышащая плоть — и затушить, задушить свечу, душу златиуса и сердце полубога-полубогини — раз его собственной души хватило только на черноту.       Аглая была только для него — и в пламени, и в воде, в которой, он, наконец, взял её, в вине, в крови, внутри себя — ещё не родившись, он ощущал, как крепко вяжут этот мир золотые нити, и что именно такая нить приведёт его к ней. Она уступит ему Охему и весь Амфореус сразу — излишне идеальному, собранному и верному, лишённому, как ей казалось, всякого недостатка. Сама же она личным недостатком считала только навешанную ядром плату — утрату любви, а раз Фаенон, идеальный и негрешимый, усмотрел в ней и отказ, и сопротивление, и жажду любви, то, видимо, ощущать он сумел лучше других и лучше неё самой. Довериться кому-то до конца? Пожалуй, только ему.       В отражении, в воде, она не видела его гнутые рога и овечью шкуру. Она просто была слепа — и недоверчива, в том числе благодаря слепоте. Он обманул её — а ей даже в голову не пришло, что мог лгать. Нельзя было целующим губам приписать такой грех. Он был нежен с ней — как виделось Аглае. Фаенон видел, как нежен с ядром. Его баюкать в руках или встряхивать, топя в воде, беспредельно личное удовольствие. Ей ведь нравилось — думалось, что отучила быть робким. Приучила брать, что заслуживаешь — не догадалась, конечно, что служить он не хотел, но вот на награду польстился. И из всех наград выбрал в золоте. О, нет, не деньги — нити. Золотой кокон Мнестии — обещал ей, что пронесёт, как регалию. Обещал благословение слаще, чем редкая, тайная на двоих ночь в белесой, почти горячей, пар стелющей воде. Уверял, что достоин любви титана — и полубогини лично — и отплатит за любовь любовью.       Аглая посчитала их союз справедливым — за скользкий со всех сторон рогатый череп пальцы не цеплялись. Он был упрям, и его золотое руно сияло ослепительно ярко — сквозь бельмо глаз она верила, что самое настоящее чудо свершилось. Спаситель жаждал спасения — однако не других, а себя самого. Забыв, что обещала никому не верить, она сама одела его в одежды героя, а Охему расшила флагами. Лавровую ветвь вручила, ещё не увидев подвигов, а себя саму завещала, как трофей.       Погружая в ядро пальцы, Фаенон уже понимал, что непременно будет очарован новым. Сомнение — черта как героя, так и злодея. Не стоило дразнить.       Все грешны, и он не чище. Чем ближе жмёшь к себе драгоценный факел, тем меньше его свет освещает землю.       Свет — не рыжий блик и не золотая бабочка. Свет тонет в реке чёрного течения — серый, неприглядный, бесцветный.       Награда в золоте. И золото, как изваяние, расправляет кудри, втыкает в ткань мироздания булавки, волнует гладь воды. Блестящий бортик купальни помнит её резное, каплями увенчаное, сбрызнутое бедро, помнит круглые плечи и тонкие лодыжки, не перетянутые ремнями туфель. Золото предлагает себя, мокрое, жидкое, наивно жмётся к чужому плечу, полагая, что на доске станет больше одной королевы, прячет внутри растущую по любви тоску, что избрала бы ему роль короля, да против правил — королём обязана называться Охема.       Бабочки садятся на доску, забрызганную водой — в отражении рябят только контуры Аглаи. Чёрная пешка шагает наискосок.