цветение коррозии

в мире полно вещей, чья поломка выглядит красивее, чем сотворение. трупные пятна, покрывающие мидэя после солнечного клинка, такие же противоестественные, как вышедшая из берегов фагуса, размывающая тело геориса. это прекрасно, ведь в поломанных останках разума поломанных останков фаенона лишь разрушенное и покалеченное имеет суть и смысл.  с ног на голову. это не память, но эхо искаженного голоса, звенящее в ушах годы и годы – «десятый позвонок. удар в спину единственный способ убить меня». мидэю казалось, самый вероятный исход событий – добрый спаситель убьет злого-презлого бога. наивно как художественный вымысел. каким бы умным и исторически начитанным он ни был, но не выслушавший положенную долю маминых сказок мальчик всю жизнь делил с ним кожу. он получает своё заслуженное, как часть этого умирающего в лихорадке мира. тяжело больных и замученных пытками всегда особо жалко, но никому кроме них конец не кажется избавлением.   то, что осталось от фаенона – оно всё ещё спаситель. серийный убийца в хосписе.  мидэй горячий и пульсирующий в руках как вырванная опухоль, потный до того, что перчатки скользят по коже, и акт насилия кажется для него родным. настолько, что лицо почти спокойно - если не считать шипения сквозь зубы. трупный яд, производимый его собственным организмом, действует немного отупляюще – звон в ушах, тошнота и тупая боль. вместо компресса и отдыха ему предоставляется лишь расправа – лучшая убийца любого недомогания. он думает об этом, он пытается думать об этом, он пытается думать вообще обо всём на свете, потому что он всегда во время пыток лишь думал и вспоминал, если не мог справиться в одиночку и нужно было дождаться помощи. он не знает, стоит ли расчитывать в этот раз на помощь – но ловить боль голым сознанием всегда хуже. он размышляет над тем, что движет существом. создание, без сомнений, порочно, но если бы у него было сердце, а не сквозящая пустота, то через это сердце чувствовалось желание – повторенное как мантра, заученное циклами мучений. настоящий фаенон тоже его хотел. желание извратилось и усилилось – теперь жадное и хищное создание берёт всё что хочет, включая этот мир полностью, и мидэя – заживо, и посмертно.  с болью и гримасами, сбитым дыханием и горьким потом, лопнувшими сухими губами и порванными углами рта. всего и полностью, как ядро – вместе с его ядром, вместе с его душой. это не первый раз, когда его трахают по крови – но последний раз был давно, так давно, что на прах обидчиков намело десятки слоев перегноя листьев. во снах его тоже встречали ужасы – с поглощением ядра они стали даже сильнее, но с поглощением ядра он спал только три мгновения – или это божественное восприятия, отличное от человечного. сколько же прошло на самом деле? он решил сделать себя машиной с единственной функцией, дамбой, отсекающей волну черного течения от живых существ. дамба падает и рушится. мидэй пытается высчитать, когда же отроки течения снова к нему нагрянут, не застанут его и прорвутся дальше. как скоро, как долго? он никогда не ладил с математическими расчетами. его мозг застлан этим «как?» и отравлен.  остаток фаенона рвет его адамантовые сухожилия, давит везде, где это приносит боль, и поднимает маску. и это весело, очень весело, потому что мидэй говорит ему:  – не смотри.  – я буду.  и он смотрит. если мидэй будет щуриться, закрывать глаза – ему отрежут веки. раз он не хочет смотреть, то он должен смотреть, раз он не хочет натыкаться на знакомое лицо, которое наряду с лицами дорогих товарищей из далекого прошлого и лицом матери держало его на плаву в кремносской мясорубке – то «фаенон» сделает все возможное, чтобы выблядок не скользил глазами по любой поверхности, кроме его лица. обожженная шея скрыта под высоким воротником, но шрам затекает на подбородок. рассеченная кожа в других местах не мешает считать знакомые черты и мидэй, с неумирающим в нём до последних секунд духом сына горго, самовольно решает пялиться и питаться своим же ужасом, чтобы им не питалось это чудовище. это такой же ужас, какой он испытывает, когда во снах на его глазах умирали родные люди. тот испуг, для которого он сам придумал слово в кремносском языке. но мидэй ныряет в свой страх и терпит это горе, проживая его со всех горем мира.  покончив с ним, чудовище исчезает. мидэй лишь откатывается во времени. он ничего не помнит, ведь мир в котором всё пошло по худшему сценарию всё ещё не случился. единственная вселенная – эта та, в которой ты существуешь. единственная реальность – та, в которой можешь дышать. но один раз, всего один раз, на одно мгновение – мидэй взглянет на лицо фаенона и вдруг замрет, потому что что-то ужасное из другого мира, из вселенной которая всё ещё не произошла и возможно никогда не произойдет, озарит его его и остудит в его венах кровь.  но всё это не будет иметь значения. стоит лишь фаенону сделать вещи своими в этой вселенной нормальным способом – и может быть, плохого не случится. но это лишь вероятность. одна из тысяч.