Когда мёртвые просыпаются…

Ночь была тёмной и тревожной, тучи сгущались над Новым Орлеаном, небо потрескивало электричеством, как предвестие беды. Боль пронзила Клауса внезапно — не физическая, а мистическая, звериная, как будто его собственное тело раскалывалось изнутри, и каждая кость ломалась с воем. Он споткнулся, опираясь о стену особняка, зарычал, и его янтарные глаза вспыхнули. — Что за…? Тем временем, на другом конце дома, Роузмари упала на колени, держась за живот. Лицо её побледнело, губы побелели от боли. В груди словно полыхало пламя, как будто сердце вот-вот разорвётся. — Это… не моя боль… — прохрипела она. Это была боль Хейли, резонирующая с ней, насильственно переданная Женевьевой. Роуз в панике вскочила, почувствовав, как внутри неё нарастает магия. И вдруг она услышала. Крик. Пронзительный. Разрывающий душу. Из церкви. Хейли. — Клаус! — Роуз вскрикнула, спускаясь по лестнице. Он, тоже уже с безумным лицом, бросился ей навстречу. Они обменялись быстрым, паническим взглядом — и исчезли с места на вампирской скорости. Церковь Св. Агнес окутывал туман. Проклятое место, где магия Женевьевы свивалась клубами в воздухе. На ступенях валялись оборотни, везде пахло кровью и ладаном. Роузмари первой услышала: — Помогите… — голос Хейли, едва слышный. И сама Роуз закричала, на разрыв, на отчаяние, будто этот звук мог разорвать чары, стены, время. Они вбежали внутрь, и перед ними открылась сцена, что останется в их памяти навечно. Хейли лежала на алтаре, еле живая. Несколько ведьм удерживали её магией. Женевьевастояла над ней, окровавленная, но спокойная. И вот — она держит на руках ребёнка. Маленькую, новорождённую девочку, обвёрнутую в тонкую пелену. Крик младенца разрезал тишину, будто само небо содрогнулось. Клаус остановился как вкопанный. Кровь на его лице, на рубашке, в глазах — шок, и, впервые за долгое время, страх. — Это… — он прошептал, — моя дочь… Женевьева повернулась к нему, с мрачной торжественностью. — Смотри, Никлаус. Плод твоего безумия. Самое сильное существо в этом мире… И ты её никогда не увидишь живой. Мгновение — и вспышка магии. Клаус застонал, хватаясь за грудь — Женевьева сворачивает ему шею одним движением пальцев. Его тело падает. Роузмари бросается вперёд, глаза горят светло-голубым, но ведьмы держат её магией. Женевьева подходит ближе, и с тем же хладнокровием ломает шею Роузмари. Время спустя. Глаза Роузмари резко открываются. Она задышала тяжело, с рывком поднявшись. Рядом — Клаус, уже сидящий, растрёпанный, дезориентированный. Они оба смотрят вперёд. На каменной плите, в окружении остатков магического круга, лежала Хейли. Её горло было перерезано, глаза остекленели, губы приоткрыты, как будто последнее слово так и не слетело с них. Роуз не сдержала рыданий. — Нет… нет, пожалуйста… Клаус встал, подошёл к телу. Он медленно опустился на колени, приподнял её на руки. Его губы дрожали. Слёзы, редкие и тяжёлые, стекали по его лицу. — Я должен был… Я должен был защитить вас… Роузмари опустилась рядом, в полном потрясении. Она схватила его за плечо, глаза её горели слезами, но в голосе звучала твёрдость: — Где ребёнок? Клаус… Где она?! И тут двери церкви с грохотом распахнулись. На пороге стоял Элайджа, в изодранной одежде, лицо покрыто кровью и дождём. Он замер, увидев тело Хейли. Его лицо исказила боль. Он сделал шаг — другой — и, потеряв контроль, упал на колени, руки сжались в кулаки. — Нет… — хриплый шёпот. Роуз поднялась, в голосе сталь: — Её забрали. Девочку. Это была не просто месть. Это — ритуал. Мы должны её найти. Сейчас. Клаус сжал зубы, всё ещё держа Хейли, как будто не мог отпустить. Его глаза светились яростью сквозь слёзы. — Они не знают, с кем связались… Роузмари подошла ближе и положила руку на его. Её голос был тихим, но непреклонным: — Это наша последняя надежда. Эта девочка — свет в этом проклятом городе. Мы найдём её, Ник. И мы вернём её. Клянусь. Луна, затянутая дымчатыми облаками, едва освещала путь троим, идущим по мрачным улицам, где даже ветер шептал о смерти. Клаус, Роузмари и Элайджа шагали в сторону кладбища ведьм, ведомые тонкими следами магии и… чем-то ещё. Инстинктом. Сердцем. — Если они и правда хотят принести её в жертву предкам… — Клаус стиснул кулаки так, что кости хрустнули, — Я разорву каждого из них. — Сначала нужно пробраться через их чары, — тихо заметил Элайджа. — Они окружили себя иллюзией, как паук сплёл паутину. Кладбище предстало перед ними, как будто бесконечное поле надгробий, свитков и плачущих ив. Иллюзия ощущалась, как вязкая дымка в воздухе — каждый шаг казался не туда. Они блуждали среди могил, пока… вдруг впереди появилась Хейли. — Хейли? — Роузмари замерла, сердце сжалось. — Ты… ты жива? Хейли выглядела бледной, но в глазах светилась новая, неземная сила. Она опустила взгляд и тихо ответила: — Перед смертью… я почувствовала, как кровь ребёнка… — она положила ладонь на живот, — попала в меня. Она была наполовину с вамипирской, и я… я обращаюсь. Но мне нужно… закончить процесс. Я должна выпить её кровь. Клаус смотрел, не веря. Элайджа медленно кивнул. — Это объясняет, почему её тело исчезло. Проклятые ведьмы знали. Они использовали её… как путь к предкам. Роузмари сдерживала слёзы, но её голос дрожал: — Ты чувствуешь её, Хейли? — Да. Она зовёт меня… я знаю, где она. Они пошли за ней. Сквозь кладбище, сквозь туман, сквозь искривлённое пространство иллюзий и заклинаний. И вот — центр круга. Магический алтарь, окружённый свечами, древними рунами, и шестью ведьмами в красных мантиях. В центре — ребёнок, пелена едва сдерживала её магическую ауру. Одна из ведьм подняла руки к небу: — Дитя Трёх. Родившееся от трех могущественных существ — кровь вампира, оборотня и ведьмы. Предки жаждут жертвы. Пусть её кровь откроет врата… — НЕ-СМЕЙ! — взревел Клаус. Роузмари не могла больше сдерживаться. В ней вскипела ярость, древняя, тёмная, первородная. Волны магии прокатились по кладбищу. Её волосы потемнели, стали угольно-чёрными, а глаза вспыхнули ярко-голубым светом, как буря. — Вы тронули её… тронули нас… В следующее мгновение забор кладбища разлетается, как будто тысяча молний взорвали металл. Один из его осколков с силой впивается в грудь ведьмы, разрывая её на части. Клаус, охваченный яростью, кидается вперёд. Он вырывает сердце из другой ведьмы и швыряет тело в стену. Элайджа и Хейли, объединив силы, отбиваются от тех, кто пытается завершить ритуал. Оборотни под контролем ведьм бегут — битва неравная. Роузмари поднимается в воздухе, волосы вьются в вихре, будто сама стихия подчинилась ей. Она летит к Женевьеве, хватает её за горло: — Ты не богиня. Ты — прах. И с силой врезает голову Женевьевы об надгробие, раз, другой, пока та не теряет сознание, истекая кровью. Остальные ведьмы, увидев это, обращаются в бегство или сгорают в собственном круге. Роуз резко хватает ребёнка, пелены слетают, девочка кричит, но в её голосе — магия. Сжав её к груди, Роуз исчезает на вампирской скорости. Центр парка. Плита старого фонтана. Небо прояснилось, луна смотрела на землю. На камне сидела Роузмари. Её тело всё ещё было в крови, лицо бледное, но глаза сияли спокойствием. В руках — ребёнок. Маленькая, хрупкая, но уже такая сильная. Клаус появился рядом, запыхавшийся, с дикими глазами. Он застыл, увидев эту сцену: Роузмари, в рваном платье, в её руках дочь, завернутая в белоснежные пелены, словно маленький лучик света среди кровавой ночи. Волосы Роуз снова были светлыми, как золото на солнце. На её лице — небольшая, уставшая, но искренняя улыбка. — Я знала, что ты придёшь, — прошептала она. — Она… жива. Клаус подошёл медленно, как будто боялся разрушить этот момент. Он опустился рядом, и Роуз осторожно передала ему ребёнка. Девочка не плакала — она смотрела на него… как будто узнавала. — Моя дочь… — прошептал он, голос дрожал. Роузмари оперлась на фонтан, вытирая кровь со лба, слегка смеясь, почти по-матерински. — Я придумала ей имя… Клаус повернулся к ней, всё ещё держа девочку в объятиях. — Какое? Роуз подняла взгляд. В её глазах плескалась глубина прожитого, магия предков и тепло того, кто потерял, но нашёл надежду. — Хоуп. — Её зовут Хоуп. Клаус посмотрел на дочь. Он выдохнул, и впервые за долгое, слишком долгое время, его сердце забилось иначе. Медленно. Тихо. Но… с любовью. Дом Майклсонов был наконец-то погружён в редкое и тихое спокойствие. После безумия последних дней — крови, магии, проклятий и отчаяния — ночь окутала особняк густой тишиной, словно сама вселенная на мгновение позволила им выдохнуть. В одной из спален, приглушённый свет лампы отбрасывал мягкие тени на стены. Клаус сидел в старом кресле-качалке, с тёплым пледом на коленях и маленькой Хоуп, прижатой к его груди. Его движения были осторожными, почти трепетными. Он укачивал дочь, тихо напевая ей немецкую колыбельную, которую когда-то пела ему его мать. Дверь чуть скрипнула, и в комнату вошла Роузмари. На ней была лёгкая пижама, а поверх — старый кардиган, явно не её. Волосы, распущенные после душа, касались плеч. Она остановилась в дверях, не желая нарушать этот мирный момент, но сцена перед ней была слишком нежной, чтобы пройти мимо. — Ты выглядишь… по-настоящему счастливым, — тихо произнесла она, опираясь о косяк. Клаус поднял взгляд, его лицо осветилось теплом, каким редко кто видел. — Я и есть счастлив, Роуз. Несмотря ни на что… — он посмотрел вниз, на ребёнка, которая едва слышно посапывала, — эта крошка изменила всё. Роуз подошла ближе и опустилась на край кровати. Она заглянула в лицо Хоуп, провела пальцем по её крошечному лобику. — Она сильная… как её родители. И невероятно милая. Ужасно несправедливо, что мир уже пытался забрать её. — Но не сможет. — голос Клауса стал твёрдым, низким. — Я сделаю всё, чтобы она была в безопасности. Даже если придётся снова пролить реки крови. Он замолчал на секунду, затем перевёл взгляд на Роузмари. В его глазах была мягкость, уязвимость, сдерживаемая только одной стеной — доверием. — Хочешь подержать её? Роуз удивлённо моргнула: — Я? Ты уверен? — Абсолютно. — он осторожно поднялся, не нарушив сна дочери, и передал её Роуз. — Ты спасла её, Роузмари. Не раз. Думаю, она заслужила самую лучшую… тётю. Роуз прижала девочку к себе. Внутри у неё всё сжалось — от нежности, страха и чего-то нового… родного. Маленькое сердечко билось у неё под ладонью. — Тётя Рози? — переспросила она с лёгкой улыбкой. — Звучит… неожиданно мило, Ник. — Так будет и дальше. — Клаус подошёл ближе, опустившись перед ней на колени, глядя на дочь, а потом — на Роуз. — Она вырастет с тобой рядом. Я хочу, чтобы у неё был кто-то, кто напомнит ей, что сила бывает разной. Что быть ведьмой — это не проклятие. Что ярость — не всегда враг. — Ты хочешь, чтобы я стала ей примером? — Роуз подняла глаза, и в них блеснуло чувство, которое она сама не смогла бы назвать. — А ты? Кто ты будешь, Клаус? Он усмехнулся с грустью: — Я буду её отцом. Тем, кто всегда готов сжечь мир, если он причинит ей боль. Но ты… — он положил руку ей на колено, — ты будешь тем голосом, который однажды скажет ей, что любовь — это не слабость. Ты это умеешь лучше меня, Роуз. Они замерли в тишине, в комнате, наполненной мягким дыханием спящей девочки. Роуз наклонилась и легко поцеловала крошечный лоб Хоуп. — Я буду рядом. Обещаю. И на какое-то мгновение, впервые за долгое, жестокое, полное войны и крови время — они были семьёй. Дом Майклсонов вновь окутала тишина — ложная, тщательно выстроенная, как и их план. После безумных событий последней недели Клаус, Элайджа и Роузмари приняли трудное, но единственно разумное решение: объявить миру о смерти дочери Клауса. Всякому врагу, жаждущему силы этого “чудо-ребёнка”, нужно было поверить, что её больше нет. И пока охота затихала, в тайной комнате дома, надёжно защищённой чарами, маленькая Хоуп спала, убаюканная магией и любовью. Но этой ночью спала она недолго. Роузмари, с растрёпанными волосами и в длинной майке, сонно вышла из своей комнаты, босиком пробираясь по коридору. Её лицо было всё ещё опухшим от усталости. — Хоуп… — прошептала она с ноткой изнеможения. — Прекрасное дитя ночи, словно по наследству взяла громкий голос Клауса и упрямство Хейли… Она спустилась по лестнице и направилась на кухню, в надежде на кофеин. Но увиденное заставило её вскинуть бровь и замедлить шаг. У кухонного острова стояли Элайджа и Хейли. Он — в идеально выглаженной рубашке и безупречно причёсан, она — в его слишком просторной рубашке и босиком, с тёплой кружкой в руках. Они о чём-то спокойно говорили, обмениваясь взглядами, от которых даже мебель могла бы покраснеть. Роузмари облокотилась о дверной косяк, скрестила руки на груди и, прищурившись, хмыкнула: — Ну надо же… Оба обернулись. — Так вот почему я всю ночь укачивала Хоуп одна? — протянула она с ехидной улыбкой. — Вы двое были слишком заняты… «бесшумной страстью»? Хейли покраснела, прикусив губу, и отвела взгляд. Элайджа, конечно же, выдержал её взгляд — но в уголках его рта всё же появилась лёгкая улыбка. — Доброе утро, Роузмари. — сказал он, как ни в чём не бывало. — Ты выглядишь… бодро, учитывая бессонную ночь. — Не утешай меня, Элайджа. Я вижу эту довольную «моя жизнь только что стала романом Джейн Остин» ухмылку у тебя на лице. — Роуз села на табурет у стойки и потянулась. — Или это просто отголоски слишком «внимательного» ночного общения с нашей волчицей? Хейли фыркнула, но не стала возражать. Роуз подняла бровь: — Ты же понимаешь, что теперь, когда ты стала гибридом, твой нюх стал острее. Я надеялась, что это сыграет против тебя и ты уловишь запах собственного смущения… — Мы просто… — Хейли хотела вставить хоть слово, но Роуз подняла палец. — Молчать. Ты в рубашке Элайджи. Всё ясно. Элайджа усмехнулся, уже наливая кофе для неё. — Ты слишком наблюдательна, Роуз. — Спасибо, я стараюсь. Это часть моего обаяния — утренняя язвительность и любовь к тайнам Майклсонов. — она взяла кружку и сделала глоток. — В любом случае, рада за вас. Правда. Хоть кто-то тут нашёл себе утешение после всей этой мясорубки. Хейли взглянула на неё, уже серьёзнее. — А ты, Роуз? Утешение нашла? Роуз замерла на мгновение. В голове промелькнули образы — Клаус, Хоуп, кровь, крик, битва, шепот любви, который она не решалась принять. Она отвела взгляд. — Я нашла смысл. И это уже кое-что. — ответила она с лёгкой улыбкой. — А если ещё одна бессонная ночь — возможно, найду и бессмертное терпение. В этот момент в гостиной раздался крик Хоуп, и все трое напряглись. Роуз медленно встала, поставила кружку на стол. — О нет. Только не снова… — пробормотала она. — Элайджа, ты помог Хейли спать, теперь помоги мне не сойти с ума. Она исчезла по направлению к комнате малышки, оставляя Хейли и Элайджу переглянуться — и, хоть бы и без слов, понять: Роузмари — часть их семьи. Странная, грозная, нежная. Наша Роуз. На улицах Французского квартала висела тишина, которую нарушал лишь приглушённый звон колоколов старой церкви. Майклсоны устроили театральный траур, облачённые в чёрное, с лицами, полными скорби. Всё, чтобы убедить ведьм, вампиров, волков и предков: дитя Клауса мертво. В мире сверхъестественного это была важнейшая ложь. Спасительная. Единственно возможная. Хейли стояла чуть поодаль, одетая в тёмно-зелёное пальто, рядом с Элайджей. Он держал её за руку, пока Хейли, с болью в глазах, вспоминала последнюю вспышку гнева — ту, что разорвала грудную клетку Женевьевы на части, положив конец ведьме, отнявшей у неё всё. И с этой смертью — последняя девочка Жатвы очнулась. Всё начало приходить в равновесие. Вечером дом Майклсонов погрузился в приглушённый полумрак. Только редкий треск камина и лёгкое сопение маленькой Хоуп за толстыми магическими стенами напоминали: жизнь всё же продолжается. Клаус стоял на верхнем балконе, прислонившись к перилам, глядя на ночной город. В одной руке — бокал вина, другая — лежала на перилах, как будто он пытался удержать под собой мир, который вновь пытался выскользнуть. — Мрачновато смотришь, Ник. — раздался голос позади. Клаус даже не обернулся — слишком хорошо знал, кому принадлежит этот голос. Он лишь слегка склонил голову, когда рядом с ним появилась Роузмари. Она была в длинном чёрном пальто поверх кружевной ночной сорочки. Свет её волос слегка подсвечивался фонарями с улицы. В зубах — сигарета, которую она ловко зажгла щелчком пальцев с помощью магии. — Ничего не скажешь? — спросила она, глубоко затягиваясь. — Я жду, когда ты начнёшь язвить. Это обычно случается через десять секунд после появления.— бросил он, не скрывая ухмылки. Роуз наклонилась к перилам рядом с ним, выпустила тонкую струю дыма и, прищурившись, пробормотала: — Ну что ж, раз уж ты сам просишь… Она медленно повернулась к нему. — Ты — отец. Отец, Клаус. Не грозный гибрид, не охотник, не воплощение хаоса. А… любящий, заботливый, нежный папаша. — она с трудом удерживала серьёзность. Клаус фыркнул, медленно повернувшись к ней. В его взгляде вспыхнуло нечто опасное, но на лице появилась усмешка: — Продолжай в том же духе, и я напомню тебе, насколько я всё ещё “воплощение хаоса”. В твоей постели. Роуз медленно подняла бровь. — Угрожаешь мне сексом? — Нет. Я угрожаю тебе тем, что ты не выйдешь из комнаты два дня. — он шагнул ближе. — Хотя… учитывая твою тягу к опасным увлечениям, боюсь, это не прозвучало как наказание. — Скорее как обещание. — прошептала она, улыбнувшись уголком губ. Между ними повисла пауза — насыщенная, электрическая, как перед бурей. Город шумел внизу, но на этом балконе всё замирало, кроме их взглядов. Клаус взял сигарету из её пальцев, затянулся и, вернув, прошептал: — Спасибо, что тогда пошла за ней. За Хоуп. — Я пошла за тобой, Клаус. — мягко ответила Роузмари. — Но нашла всех троих. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Словно хотел сказать что-то ещё — но не знал, как. Вместо этого он положил руку ей на щеку, большим пальцем стёр пепел с уголка губ. — Будь рядом, Рози. — тихо. Она улыбнулась и кивнула.