За камерой

      Под сапогами чвакала грязь и плескалась вода, не пойми откуда взявшаяся. Фонарик давал достаточно света, чтобы я видел всё впереди. Хотелось его поднять, чтобы осветить весь коридор, но было нельзя – пусть все твари сбегут в тень. Уже лучше так, чем испугаться карикатурную, извращенную и выпотрошенную статую. Один раз было такое, так я сразу выбросил фонарик, вообще лишившись света. Тогда они были милостивы ко мне, поэтому я освещаю только пол. Наконец-то я дохожу до камеры, отдаленной от всех, и медленно направляю свет на стену, чтобы прочитать название и не ошибиться. Краешек белого круга очертил кроваво-красную плоть, смешанную с неким подобием хитина, который формой складывался в рог барана. Я резко опустил фонарик и ссутулился. В прошлый раз, когда я выронил его, эти существа кричали, меняли громкость своих голосов, создавая ощущение, что они нападают на меня. А на этот раз статуя просто ушла, давая мне пройти. Сжав единственный источник света двумя руками, как будто островок спасения, я вошел в камеру и пошлепал по полу. Воняло ужасно, что, в принципе, неудивительно: на полу были разводы, которые уже давно приобрели коричневый цвет, от чего теперь не понятно - была это кровь или экскременты. Хотя могло быть и то, и другое. Когда уже в четвертый раз я прогнал тошноту, свет уловил тело. Я остановился и упер взгляд в него.       – Мне жаль его больше всех, знаешь. Хоть в нем сидит еще то чудовище, но мальчик во время аварии был отрезан от всех и всего. Еды нет, воды - подавно. Наверняка он уже умер, бедняжка, но если нет, то сделай добро - добей его быстро. Это более гуманно. Голос доктора Мэйра звучал так, как будто он сорвал его. Хотя я бы точно так же звучал, если бы буквально врос в грибницу. Ее корни проникли глубоко под его кожу, но он не выглядел страдающим.       – Да и если ты решишь его спасти, и, если он окрепнет - сам же полезет себя прикончить. Поверь мне, уж лучше сейчас, чем потом. Тем более то чудовище...       – Извини, что тороплю, но ближе к делу. Что за чудовище? – Я мельком заглянул на наручные часы. Сердце екнуло, но я упорно игнорировал множество глаз, нависших надо мной, и всматривался в стрелки. Время поджимало.       – Эээ, чудовище, ну... Оно огромное. Нет, не так, оно размером с трехэтажный дом, я не шучу. А еще оно жуткое, падла, но я особо не рассматривал. – Он усмехнулся и откашлялся, распыляя споры.       Я кивнул и почесал руку. Все больше и больше мне было здесь некомфортно.       – Поверь мне, лучше и вправду его убить сейчас. Ты его обречешь на страдания, а он и так ненавидит себя после Инцидента.       Инцидент – ситуация, которая произошла при изучении повадок этого мутанта. Другой доктор следил за психическим состоянием парня, но так получилось, что они сдружились, как и сам мутант. При демонстрации повадок, мутант встал "на задние лапы", что спровоцировало солдатам поднять оружие. Кто-то косорукий пристрелил доктора, от чего мутант больше ни с кем не входил в контакт. Он их просто съедал.       Тело было похоже на труп. Что уж там, я даже сначала и не понял, что мальчик жив, если бы не сиплое, слабое дыхание. Конечности были просто палками с натянутой кожей, как и ребра. Глаза мальчика покрыты белой пленкой – он был слеп. Стоило мне достаточно громко хлопнуть для него, и я понял, что он был еще и глухим. Неудивительно – прожить лет так десять без еды и воды - чудо. Хотя нет, не чудо – камень трансформации. Он из ничего брал силы, вживляя ее в тела. Было жутко. На шее мальчика висел ошейник, железный, толстый. Как он еще не пробил ключицу или шею - было загадкой. Вокруг этой тонкой шеи была видна полоса запекшейся крови, по краям раны которой растекалась синева. Когда мальчик без своей воли превращался, трансформацию останавливало удушение. Жестоко, но эффективно. Я осторожно прикоснулся ладонью в перчатке лица мальчика. Скелет никак не отреагировал, продолжая сипло дышать. Мне пришлось только пожать плечами, и пойти к тумбочкам, в которых могли быть документы или прочее, что могло быть интересно.       Стоило мне взять первую бумагу, как я услышал частые вздохи и откашливания. Когда я обернулся – чуть не выронил инструмент освещения от отвращения: по телу мальчика проступили темные вены, он сам открыл рот, жадно хватая воздух, глаза закатились, а по комнате эхом разнесся хруст хрящей и костей. Я завороженно наблюдал, как меняется его грудная клетка, становясь шире и больше, как вздувались мышцы на его торсе, и как его тело выворачивало, словно при ломке, изгибаясь, как пойманная сколопендра. Я отвернулся, упрекая себя за то, что наслаждался тем, что видел страдания мальчика, его проклятие, его мучительную судьбу. Через некоторое время я резко оторвался от дел, когда услышал хрип. Грязный ошейник в который раз передавил ему шею, да и с такой силой, что казалось - все вены лопнут, заливая все черной жижей. Пленник что-то хрипел, стараясь что-то сказать или закричать, но только захлебывался в слюне. Я мог поклясться - будь в его организме вода - он бы плакал. А сейчас он только мог медленно терять сознание. Я покачал головой и скорбно нахмурился.       "Ах да, еще кое-что. Да, ты не глупый, понимаешь, что это за риск, но я напомню - он не по своей воле обращается в огромного монстра. Он может выкосить весь город за неделю, поэтому, ну... Не снимай с него ошейник."       Его тело было таким легким, что я по началу удивился, ведь обычно я и двух баклажек не мог поднять. А тут... Живой труп. Сейчас он без сознания, и его тело приняло обратно форму, с которой я его встретил. Мне пришлось под противные хрусты думать, как сломать цепь, к которой он был привинчен, однако я высвободил мальчика и сейчас иду на выход, от этого проклятого места подальше. По пути я подошел к Мэйру, тело которого было навсегда впечатано в корни грибов.       – Он живой? – Он сделал вид, как будто свистит. – Ну и ну, вот же живчик... Но потрепало его ужасно.       Я уже собирался поднять лампадку, которую оставил здесь, чтобы Мэйр мог двигаться, как вдруг он схватил меня за ногу, от чего я дернулся, чуть ли не подпрыгнул. Он смотрел мне четко в глаза, однако с каждой минутой его веки прикрывались от недостатка света.       – Прошу тебя... Мне правда этого пацана жалко до боли в душе. Поэтому, если все-таки оставишь его в живых... Пусть у него будет хорошая жизнь, пусть он не будет никому подчиняться... Пусть он не переживет всего того, что бвыфло фтевсь....       Он отключился, и я кивнул, мысленно давая обещание – он проживет хорошую жизнь.       Я укутал его в потрепанный старый, не нужный плед, чтобы он не замерз в машине. Мне уделили машину с поломанным обогревателем, поэтому приходилось довольствоваться тем, что было. Хотя, я их понять могу - зачем отдавать много припасов и хорошую машину, если шанс умереть в лаборатории был выше девяносто пяти процентов? Мальчик чихнул. Сжался весь и превратился в маленький комочек обмотанного пледа. Благо, что его теперь не трясло, а то на улице весь дрожал, как осиновый лист. Мне пришлось бежать до машины, ведь я запаниковал, когда увидел, что от его дыхания в воздухе образовывалось слишком маленькое количество пара. Думаю, если бы я не побежал - он бы словил обморожение. Я поступил правильно.       А-пчхи! Так же звучит нормальный чих нормального человека? Ну уж точно не "ти" или "пшик". У мальчика был " ти". Он чихал в промежутках между часами. Я не стал разматывать его "кокон", позволяя ему согреться достаточно, чтобы отмерзнуть.       Кормил я его с ложечки перемолонной пищей, строго " легкой" для его организма в предсмертном состоянии. Его глаза слипались, намекая на желание поспать, но я продолжал пихать ему в рот набор из сбалансированного обеда, пока он не перестал выходить на контакт. Тогда-то я его и оставил на кровати, а сам пошел изучать документы о нем.       – Черт! Сколько можно горбатиться над одной фотографией? Ты выглядишь сейчас либо как детектив, либо как истукан.       Я вздрогнул от возгласа Джордана, который, скрестив руки, сверлил меня взглядом. Я крутанулся на стуле и сузил глаза.       – Только разбуди мне его, я тебе сухожилия перережу.       Парень заткнулся, тряхнув головой, чтобы челка не лезла в глаза. Сегодня он был в легкой футболке и свободных штанах, что было на него не похоже: обычно он ходит в тренировочной одежде, чтобы "не переодеваться вечно". Возможно, устроил себе выходной... Ну или решил побесить меня. Так он стоит у стены порядком минут двадцать, может чуть меньше, но у меня в голове не укладывается, как можно стоять столько времени и подкалывать врача, который сейчас был занят за " увлекательным" рассмотрении фото. После того, как я безрассудно... Кхм... Похитил мальчика из лаборатории, прошло два дня. За это время я понял, что в тот раз у меня просто отключился мозг: я не думал, не взвешивал "за" и "против", даже не брал припасы... Просто. Украл. Ребенка. Хотя, уже назвать полутруп ребенком было нельзя – когда я внимательно осмотрел его - заметил, что все же немного, но он вырос, да и добавим к этому факт того, что с аварии прошло десять лет. Он давно не ребенок... Хотя " разумом" остался там, в прошлом. Когда он отоспался, я сразу принялся пытаться взаимодействовать с ним, но он никак не реагировал абсолютно, как будто не чувствовал ничего. Хотя неудивительно – тонкая, если бы не кровь и грязь, белая кожа грозилась порваться от моих движений, какими они бы плавными и осторожными ни были. Возможно и нервам уже давным-давно хана, как и глазам и барабанным перепонкам. Не весело.       Клубок, – так я его называю для себя, потому что он постоянно засыпает, стоит его обмотать одеялом, пледом или любой другой тканью, – за эти два дня "пытался" обратиться один раз, однако снова потерял сознание от удушения. Мне было плохо смотреть на это, потому что... Эх, кого я обманываю... Мне было просто неприятно от того, что ошейник его душит, и я не мог увидеть его трансформацию. Как-то раз, как под гипнозом, я взял болторез, любезно одолжив его из склада, и попытался перекусить ошейник, но лишь помял металл и запыхался.       – У меня все еще в голове каша – как, зачем и почему ты спас эту мумию?       Джордан кивнул на дверь, ведущую в мою скромную комнату. Там я на кровати и оставил Клубок, отдавая местечко на "растерзание", а сам переместился на одну из коек поближе, не мешая ему, но и контролируя всё, что происходило. На ночь дверь я открывал, а ночью запирал, чтобы спрятать Клубок от голодных любопытством взглядов. Новость, что я притащил с поездки почти что сухой полутруп, разлетелась по всей базе. Теперь только ленивый не обсуждал, что там у врача за болт зачесался в заднице. Я устало поднял очки и помассировал переносицу, пытаясь прогнать бессонницу. Это уже было не впервые – от внезапного и неконтролируемого порыва я проснулся очень рано и мгновенно начал лазать по документам, разбирая бумагу и фотографии, которые были. По началу я жадно впитывал информацию, бегло читая, а потом порыв исчез, оставляя меня в смятении с больной головой и рядом других проблем. Одна из которых стояла у стены и выбешивала меня.       – Ты всё сказал? – Я раздраженно подцепил фотографию и притянул к себе, другой рукой снимая очки и приставляя к бумаге линзы.       Это движение было у меня уже автоматическим, если я не мог ничего разглядеть вблизи. У меня была дальнозоркость – вблизи я вижу только муть. Очки меня постоянно спасают, ведь врачи часто имеют дело с документами и файлами. А сейчас они помогали разглядеть изображение мужчины в окружении других ученых, который приобнимал мальчика за плечо. Клубок здесь выглядел радостным: в его глазах даже на изображении можно было разглядеть искорки озорства, а на губах играла улыбка от уха до уха. Его совершенно не пугало такое количество людей, белая тряпочная одежда пациента и огромное помещение с буквами на стене, образующиеся в название лаборатории. Лишь маленькая детская шалость, желание что-то сотворить, проказничать. Эта фотография была сделана до того, как над ним начали экспериментировать, поэтому в этих глазах не было страха. Сейчас было всё совершенно по-другому. Если бы не документы, этих детей с разных промежутков времени восприняли бы за отдельных, не связанных между собой людей. Сначала я так и сделал, пока не вдолбил себе, что это один и тот же человек.       Джордан вздохнул, переступил с ноги на ногу. Может, генерал приставил его ко мне, чтобы следить? Его может так же заинтересовать факт того, что я привез Клубок, не согласовав с ним ничего. Спасибо он мне бы явно не сказал, поэтому не удивительно. Боль волной накатилась, что заставило меня опустить фотографию и захлопнуть папку с файлами. Увидев мое оживление, парень оттолкнулся от стены, размял плечи и шею и шагнул к стулу, чтобы сесть.       ‒ Макс сказал, что подойдет через час поглядеть на чудака, которого ты с мусорки подобрал.       ‒ Выражайся нормально. – Я шикнул, протирая виски.       ‒ Нормально выражаюсь. Сам посуди: лаборатория заброшена, все вывезено, остался там только мусор, а если чет и есть живое, значит, как крысы помойные, я не прав? ‒ Он размял пальцы, хрустя фалангами. ‒ И ты оттуда своровал одну такую.       Спорить с ним смысла не было. Это я понял, когда в четвертый раз приказывал ему отдыхать и восстанавливаться после очередной вылазки, где он рассек плечо, но парень не слушался, предпочитая после зашивания сразу же бежать помогать другим в разгрузке припасов и подобным, что могло повлечь за собой повторный приход ко мне из-за разошедшихся швов. Куда более важным было проверить состояние Клубка. Взяв в подмышку папку, я встал и хотел было уйти, как меня подвели ноги, от чего я уперся в стол. Они затекли от бездействия, поэтому я мог споткнуться и свалиться, разбудив ребенка, если тот спал. Джордан метнулся ко мне, не взирая на протест, накинул мою руку на себя и потащил к двери в мою комнатушку. Отперев, мы вошли внутрь, где я отпрянул от парня и подошел к кровати. Грудь ребенка мерно вздымалась, одеяло поднималось и опускалось с его дыханием. Джордан подошел ближе и вытаращился на Клубок. Его глаза метались по лицу Клубка, а от того, что он запечатлел нечто «секретное», его руки сжались в кулаки.       ‒ Ну и чумазый… ‒ Несмотря на то, что он знал о глухости мальчика, он разговаривал шепотом.       ‒ Прямо как ты. ‒ Я усмехнулся и склонил голову набок, наблюдая за расслабленным телом Клубка.       Послышался шумный вдох, и когда я вопросительно обернулся, увидел взгляд полный презрения. От гнева его ноздри расширились, а губы сжались в полоску.       ‒ Слушай ты! То, что я черный – не означает, что я чумазый! ‒ Одно замечание, и вот – он поднял тон голоса.       Я пожал плечами и вынул из нагрудного кармана своего халата платок. Джордан следил за всем этим так, как будто это его до глубины души оскорбило. Стоило мне подняться, втереть ткань в его скулу и оставить так, чтобы он поймал, как я услышал скрип, с которым он сжал зубы, но, когда он раскрыл платок, ошарашенно всмотрелся в черное размазанное пятно.       ‒ Это называется грязь, пыль ну или в твоем случае машинное масло. Выкупайся как следует. ‒ Мои пальцы вновь помассировали мою переносицу, и я повернулся к нему полубоком, слабо улыбаясь. ‒ Я не скатился до расизма, Джо.       Парень поморгал и перевел внимание на Клубок. Было видно по сведенным к переносице бровям – ему было стыдно за свой тон. Его светлая голова придумала метод отступления, при котором все были в плюсе, особенно я.       ‒ Пойду что ли помогу ребятам… У тебя есть час, когда он заявится, окей? ‒ Он вышел, когда я кивнул, и хлопнул входной дверью.       Вздохнув, я снова взглянул на Клубок. Тот не двигался, не вертелся, не крутился, как будто был прикован на одном месте ремнями. Хотя, так можно было и назвать, ведь каждое его движение затрачивало много усилий. Чего уж стоит вот так дышать – медленно, как будто вес одеяла был сравним с наковальней, не меньше. Прежде чем что-то осознать, моя рука потянулась к его голове, замирая прямо возле нее. «А вдруг я его разбужу?» - пронеслось у меня внутри, и сердце пропустило удар. Такой маленький, хрупкий… Генерал, осмотрев его, скажет, что я попусту трачу свое время и силы, нашу еду и тепло. Скажет выбросить. Я мотнул головой и нахмурился. Ну уж нет, пусть меня выбрасывает, но его – не дам!       Пальцы осторожно, лишь подушечками убрали пряди темных волос мальчика, открывая его бледный лоб. Уверен – его волосы совсем другого цвета, оттенка: когда я его поверхностно вымыл (не растирая мочалкой. Боялся, что повредится кожа), его волосы стали светлее, избавившись от пыли и крови. Когда он окрепнет, чтобы я выкупал его еще раз, думаю, они бы стали каштановыми. Рука пропустила сквозь пальцы волосы Клубка. А ведь когда-то у него была семья… Не выращен же был он в пробирке. Я костяшкой провел по его брови, и моя ладонь опустилась на его скулу. Когда-то он был счастливым и по-настоящему живым. Когда-то он бегал, прыгал и хохотал как другие ребятишки в его время. Я сжал зубы и зажмурился. Всё, хватит себя терзать его прошлым и своими пустыми мечтаниями. Если он окрепнет- КОГДА он окрепнет, то снова сможет бегать и резвиться, сколько захочет. Главная моя задача: вытащить его из этого состояния. Любой ценой.       ***       Сон вышел никакой. Меня будили то стрельба за стенами, то стук сильного ветра в окно, то скрип койки, на которой я спал. Когда послышалась тяжелая поступь генерала, я, если так можно выразиться, бодрствовал, поэтому почти мгновенно встал, не выдавая своего недавнего занятия. Мужчина вошел, как только я разрешил, и прошелся в центр кабинета. Глаза отводить я стал сразу же – Максим сверлил меня своим орлиным взором, молча и холодно критикуя меня. Его взгляда никто не мог выдержать – даже однажды солдаты устроили такое соревнование – кто дольше продержится, смотря в пустые серые глаза без капли позитивных эмоций, тому две банки пива. Забавное было время, когда сам служил лишь скаутом. Сейчас же на моих плечах лежали жизнь и здоровье всех, кто был на базе. Ответственность за них был очень тяжелым грузом.       При свете лампы на блондинистых коротких волосах Максима играл блеск, что контрастировало с его мертвенно-пустым взглядом. Усугублял атмосферу и шрам генерала, который рассек его лицо на две части, захватив еще и шею. Как будто пришел палач по мою душу, б-р-р.       ‒ Показывай.       Я кивнул и открыл дверь в свою комнату. Подождав, пока я войду первым, Максим зашел следом и сразу же взглянул на кровать, где мирно спал Клубок. Мужчина подошел и склонился над ним, разглядывая черты лица ребенка. Мне совсем не нравилось такое различие – высокий, жилистый мужчина, что за спиной хранил не одну сотню смертей, и маленький мальчик-инвалид, который даже не мог увидеть, кто был перед ним. Я прикусил щеку изнутри. Ой как не нравилось мне это.       Макс нахмурился, а затем протянул руку к краю одеяла и, не успел я среагировать, отшвырнул его на другую часть кровати, вгоняя Клубок в холод. Моя рука резко опустилась, когда я понял, что хотел остановить генерала, поэтому мне пришлось сделать шаг назад и закрыть глаза. По надменному лицу Макса и так все было понятно – смотрел он так, как родитель смотрит на гадость, что принесло в дом дитя. Его взгляд медленно с издевательством осмотрел Клубка с головы до пят, после чего переместился на меня, заставляя ссутулиться. Его тихий кашель призывал обратить на него внимание, но я и так знал, что он скажет.       ‒ Авель Ривринский, ‒ от официального обращения захотелось провалиться сквозь землю, ‒ я наслышан о твоих импульсивных желаниях и действиях, но не думал, что все зайдет настолько далеко. ‒ Он взглянул на Клубок только чтобы акцентировать внимание на свои слова.       Не стоило удивляться саркастичному напоминанию о моих странных привычках, но я отказывался сдаваться.       ‒ Он – моя ответственность, сэр. ‒ Я выпрямился, чтобы дать себе уверенности, и заговорил максимально ровно, насколько позволял отступивший страх. ‒ Я сделал свой выбор и мне за него отвечать.       Макс шагнул ко мне и не дал отступить мне, вынув пистолет и подняв корпусом мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Мужчина долго всматривался в мои глаза, прежде чем я отвел взгляд, после чего он опустил мой подбородок. Может, он что-то увидел для себя и сделал пометки, однако в следующий момент он шагнул обратно и снял пистолет с предохранителя. Дуло устремилось в голову Клубка. Мое сердце сжалось.       От порыва защитить я набросился на генерала, выбивая оружие с его рук, которое с глухим стуком упало на пол. Не успел я и опомниться, как Макс высвободился из моей хватки и отошел на три шага.       ‒ Чем бы это, ‒ он кивнул на мальчика, ‒ ни было – все последствия от его действий лежит на тебе. Поставь его на ноги, чтобы он смог приносить пользу для базы, а не быть паразитом в ней.       ***       Уже два часа я пялюсь в одну точку. Мой мозг просто не мог поверить в услышанное – Максим разрешил оставить Клубок, дал ему шанс. Я уже смирился с тем, что придется убить ребенка.       Сам он вновь погрузился в сон, как будто ничего не было, заставляя меня завидовать. Обычно после пробуждения я не мог обратно заснуть, как бы сильно я ни хотел не ходить с больной головой – а тут спящая кроха. Поэтому, прежде чем отключиться от усталости, я наведал столовую, поел безвкусного сухпайка, успел получить нагоняй от уборщицы, которая мыла полы, и послушать нелицеприятные шутки за своей спиной. Парни не стеснялись меня, моего статуса, ведь я не тот врач, который был до меня: он был близким другом Максима, статным мужчиной, который был приятелем для всех, увлекая своей болтовней. Ходил слух, что бывший врач был отдушиной для Макса: пошел он от того, что часто генерал оставался подолгу у друга, да и застать его, сидящего и слушающего сплетни, было можно только у него. Был, был… да всплыл. Он не вернулся с задания вместе с группой, бесследно пропав на неделю, после чего отрядом был найден его труп, который доедали бродячие собаки. После того дня Макс отстранился от всех и вернулся обратно только после того, как я пошел на работу. Он мог прощать меня за мои выходки только из-за того, что видел во мне каплю образа своего друга, но, как мне по секрету говорили другие: генерал всегда выходил с моего кабинета с разочарованным лицом. От этого у меня всегда опускались руки, из-за этого я перестал стараться «выйти в свет», обратно закрывшись в своей коморке с самим собой. Серые стены со скудной мебелью и двуместной кроватью были для меня утешением, пока как другие чувствовали здесь себя, как в клетке, бетонной коробке (хотя я уверен – они чувствуют себя так просто из-за того, что у меня у одного решетка на окне).       Сил не оставалось даже сложить папки по ящикам, что уж говорить про то, что нужно раздеваться перед тем, как лечь спать. Прямо в халате я и лег в позе эмбриона на койку, пытаясь абстрагироваться от шума, который меня разбудил перед приходом генерала. Заснуть не получалось – я только ворочался, путаясь в ткани халата, а после благополучно упал, отбив весь воздух из легких. Я был и не против поспать на полу, но едкая мысль о моей гигиене заставила меня подняться и начать думать, что же делать. Взгляд остановился на двери, и идея сама напрашивалась. Клубок не занимал много места на кровати, главное было не столкнуть его с нее, поэтому оптимальным вариантом было прижаться к стенке. Я так и сделал: осторожно перелез кроху, чтобы не разбудить, и лег. На мягком одеяле тело чувствовало себя комфортно, но вот одежда мешала, поэтому в полудреме я скинул с себя халат и рубашку, отправив куда-то далеко, в угол комнаты; тело обдало приятным холодом, что вырубило меня моментально, и не успела ни одна мысль проскочить.              Темно. Ничего не было видно в этой пустоте, что заполняла не только разум, но и сердце. Стоит попытаться двинуть конечность, как иссохшие мышцы пронзает боль, тупая, но неприятная. Ксандер не знал, когда в последний раз так спал: его тело помнило только холод мокрого и липкого пола, из-за которого, кажется, спина давно стала сплошной плоскостью. Тепла он не ощущал и подавно. В сон пробились воспоминания, угасающие, но оставляющие за собой горькое послевкусие печали.       Его посадили на цепь из-за непослушания: таково было наказание для мальчика. За проказы его сажали в белую комнату, в которую изредка заходили люди, и то они не разговаривали с мальчиком, намеренно игнорируя. Тогда он обычно спал или пытался себя чем-нибудь занять, например, считал овец или придумывал себе загадки, на которых он не знал ответа. Но в тот день он спал, уткнувшись в руки и закрывая глаза от света. Ему снился Винсент – друг Ксандера, которого тот считал своим отцом. Они вместе играли, собирая башенки из стаканчиков, и мужчина еще увлекал ребенка рассказом о пляжах, море, где была соленая вода, которой не было конца и края. Ксандер мечтал попасть на это море, потрогать песок и увидеть чаек, как они кричат и ловят рыбу. Вообще, дитя хотело увидеть улицу, увидеть солнце, деревья, потрогать траву или поиграться с землей – все, что можно было сделать там, снаружи лаборатории, чего мальчик не видел. Он даже не видел солнечного света, что уж говорить о том, что его не выпускали за стены комплекса. Как же он фантазировал, представлял, пробовал угадать, какая же она – улица?       Вой сирен вырвал Ксандера из сна так быстро, что у него закружилась голова. Перед глазами все темнело – лампа над дверью то гасла, то вспыхивала ядрено-красным светом, что ослепляло глазки мальчика. Шум за дверью, крики и возгласы медленно вгоняли ребенка в панику, от чего он пытался отцепить от себя цепь, вырваться и далеко убежать от этого ада, но он мог лишь беспомощно кряхтеть. Тогда он позвал на помощь, стараясь перекричать вой, что едко бил в уши, провоцируя звон в голове; на его помощь пришел неизвестный мальчику человек, который, запыхавшийся, стоял в странной темной мешковатой одежде. Он кинулся к Ксандеру, перехватывая цепь в свои руки и гадая, что делать.       - Тише-тише, потерпи, сейчас освобожу. ‒ Мужчина с досады выругался и метнулся к столу, проверяя ящики и шкафчики на наличие ключа. – Да где же он?! Черт тебя дери!       Он со злобы ударил кулаком по дереву и стал быстро шариться по полкам, от чего вещи оттуда скидывались на стол и пол. Ксандер наблюдал за ним, поджав губы: в голову била мысль «беги, спасайся!», которая была не только бесполезна, но и надоедливая, что как будто скреблась внутри черепной коробки и заставляла тело трястись от ожидания.       Именно тогда мальчик впервые увидел их. Точнее одного и то плохо из-за меняющегося освещения. Это была высокая фигура, стоявшая статуей посреди комнаты. Местами на фигуре были черные пятная с подтеками, а под светом можно было разглядеть блестящую кожу, покрытую каплями неизвестно чего. Ксандер хотел предупредить незнакомца, но слова застряли у него в горле, когда тот вынул фонарик, нацепил на голову и включил его, освещая пространство белым кружком. Существо с очень громким и до тошноты противным хрустом повернуло голову к мужчине, и Ксандер увидел вытянутую морду монстра. Спаситель с ужасом, двигаясь медленно, обернулся, и мальчику хотелось заорать от ужаса: эта фигура была телом человека… мутированным, с неестественными углами, без рук, а там, где начинались ноги была какая-то черная субстанция, разливающаяся с него по полу, образуя «подол длинной одежды». То черное огромное пятно на животе статуи были вывернутые наружу черви органов, противно пульсирующие, оплетенные сеткой черных узлов капилляр. Все тело было в крови, от запаха которой на языке оставался металлический вкус, а головой служил искривленный череп то ли собаки, то ли оленя с вывернутыми рогами и челюстью.       Мужчина сдерживался изо всех сил, но ужас разжал с силой тиски голосовых связок, от чего по комнате разнесся вопль истинного и первородного страха. Челюсть существа открылась, и оттуда, с глотки статуи, послышалось сначала шипение, а потом противный скрежет. Все, что происходило дальше, видел Ксандер, каждую деталь, что впечаталась в память, он запомнил: статуя набросилась на мужчину и, как одичалый зверь, начала разрывать его, пока крик не закончился. Ошметки мяса были повсюду, на мальчика брызнула теплая кровь, которая попала ему в глаза, заставляя поморгать, а существо жадно глотало куски того фарша, которое наделало. Казалось, его не волновало присутствие Ксандера, пока тот, стоило страху ослабить свои оковы, не пополз, шаркая, от существа подальше, к стене. Тогда оно обернулось и на него, неестественно вывернув голову. Ребенок со всей силы укусил свое запястье, не позволяя крику вырваться, от чего он лишь хныкал и вздрагивал, вспоминая то, что случилось минуту назад.       Монстр оставил его наедине с собой, когда доел остатки человека, и когда погасла красная лампа. Тогда и наступил мрак, сопровождающий Ксандера всю его оставшуюся жизнь.       …Тепло.       Что-то взяло его, пустило когти на его спину, но там не оставался холод – было тепло, почти обжигающее. Оно потянуло его тельце куда-то, и мальчик не обращал внимания, пока не уткнулся носом во что-то такое же теплое, как эти когти. Нет-нет, не когти… пальцы. Это была рука. Ксандер распахнул глаза, но продолжал видеть тьму. То, во что уткнулся его нос, медленно двигалось туда и обратно. Это была…грудь?       Мама?       Мальчик втянул носом воздух. Запах лекарств, особенно спирта ударил в него, накатив волной. Нет, так не пахла мама… так пах Винсент. Такой же аромат всяких жидкостей, которые он использовал, чтобы лечить его от простуды…       Папа?       Он хотел протянуть руку, ощупать человека, удостовериться, что перед ним папа, который однажды ушел и больше не вернулся, но конечность лишь соскользнула с бока, упав на покрывало. Ему хотелось что-то сказать, позвать его, но он не ощущал челюсть, а усталость брызнула, как те самые капли крови. Ксандер хотел вывернуться, отползти, но тело, поддаваясь комфорту, наоборот прижималось ближе, от чего тепло чужого тела распространилось на него, убаюкивая и укачивая. Что-то уткнулось ему в макушку, сопело и ерошило его волосы, как делало дыхание Винсента, когда он обнимал мальчика, даря заботу и любовь. Ксандер закрыл бесполезные глаза и отдался обратно сну, преследующему его не один год, позволяя колыбели приятных ощущений унести свои мысли далеко и надолго.       Если бы он мог – он бы заплакал. Заплакал от того, что наконец-то с ним рядом был Винсент. Его папа.